Читаем Берлин полностью

Это был Рихард Граузам. Стоило только подумать, что у меня кончился запас адреналина, как тело умудрилось выбросить в область живота новую дозу. Господь, он что, за мной прямо сейчас наблюдал? Или я слишком переживаю? У меня паранойя?

Я перечитала его письмо. Слышала в голове его голос, читающий эти строки. Эллипсы напомнили мне, как он выговаривает предложения с вопросом на конце. Каждый раз, говоря по-английски, он звучал иронично, как будто весь язык был для него одной большой тупой американской шуткой. Он прислал имейл сорок секунд назад. Я не сомневалась, что он далеко от меня, но все же он щелкал у моего носа пальцами, запугивая и требуя моего внимания. Как он вообще мог меня заинтересовать и заставить слушать его?

Я снова обратилась к рекомендации Сантьяго Альвареса – не отвечать. Удалила письмо и отложила телефон, будто ничего и не было.

Я посмотрела в западную сторону парка. Ветер набрал силу, и тяжелые серые тучи скапливались вдали. Я услышала, как меня зовут, это была Кэт. У нее были грязные лохматые волосы, одета она была в длинный топ, потертые джинсы и запачканные конверсы. И выглядела потрясающе.

– Дафна, приве-е-е-ет, как ты?

– Привет! А ты как?

– Хорошо!

– Тебе понравилась вечеринка Габриэля?

– Да нет на самом деле. Когда ты ушла, я ни с кем особо не поговорила.

Мне стало стыдно за то, как я выскользнула, пока она была в туалете, и я попыталась извиниться, но она перебила, спросив, хочу ли я заглянуть к ней в гости.

Я продумывала отговорку: встреча, ужин, дедлайн по эссе; но Кэт знала, что у меня нет дел, – я рассказывала, что иногда подрабатываю бебиситтером, но за работу это не считалось, и сама Кэт тоже нигде не работала. К тому моменту мы провели уже достаточно времени вместе, но меня все не покидало странное, неуютное ощущение рядом с ней. Мне было так одиноко, что я согласилась, и мы ушли из Темпельхофер-Фельд.

Я знала, что она живет со своим парнем, который толкал наркоту, и, наверное, пошла к ним только потому, что мне было любопытно на него посмотреть. Я не собиралась дружить с ней. Мы ехали по грязной и настолько узкой тропинке, что не могли уместиться рядом на велосипедах. Она говорила со мной через плечо и все время материлась. Я почти ничего не расслышала, да и не пыталась. Я внимательно следила за дорогой, стараясь понять, куда мы едем, запомнить путь: супермаркет «Алди», матрас с надписью баллончиком POST-ANAL, – потому что у меня садился телефон, а мы въезжали в незнакомый мне район южного Нойкёльна. Я переживала, что потеряюсь, когда стемнеет.

Мы остановились у Späti, «шпэти», потому что Кэт хотела купить соломку с солью. Spätis, или Spätkauf, буквально переводится как «поздний магазин», и это одна из вещей, за которые я люблю Берлин. Они представляют нечто среднее между нью-йоркскими bodegas и парижскими épicerie[21]. В Берлине шпэти держат в основном турки, из-за которых мне и нравились эти магазины: турецкие иммигранты часто говорят на очень простом немецком, и я понимала их, а они понимали меня, ведь мы сталкивались с одинаковыми языковыми трудностями. И они вели себя куда приятнее бывших гэдээровских силовиков, которые работают в немецких супермаркетах и смотрят на меня с презрением и непониманием, если я что-то не так произнесу.

Именно этот шпэти по пути к Кэт станет для меня важным местом, в котором я познаю мгновения чистого ужаса. Его владельцем был армянин, родившийся в Восточной Турции. Ему помогали две красавицы-дочки подросткового возраста, которые выглядели как детки: платья с оборками, заплетенные волосы. Когда мы с Кэт зашли за соломкой, они не обратили на нас внимания, и она сказала, какое это облегчение – поговорить с кем-то, кто ее действительно понимает и даже думает как она, что звучало смешно, ведь я ни слова из сказанного ею по дороге не разобрала. Она жила в типичном неприметном здании. Hausmeister, «хаусмайстер», вытирал полы в подъезде, лестница сияла чистотой и пахла грейпфрутовым чистящим средством[22].

Квартира Кэт была на первом этаже и не такая чистая, как подъезд. В ней была гостиная с мебелью, обтянутой черной потрескавшейся искусственной кожей, слишком ярко освещенная кухня и узкая спальня с одинокой незаправленной кроватью. Выглядело неприглядно, как одна из потенциальных фотографий Трейси Эмин, которая принесла бы ей целое состояние[23]. Тут и там были следы искренних попыток создать нормальный взрослый быт: полка, заставленная специями, веселые медные подносы, гравюры в аккуратных рамочках и меловая доска для записи дел. Однако эти полные надежды старания затмевали огромные пятна неряшливости: голые лампочки без плафонов, стопка мисок в роли пепельниц, старые бульбуляторы с протухшей водой. Кэт предложила чай. Она достала блюдо с кунафой, этой выпечкой, похожей на птичье гнездо, которая на вид лучше, чем на вкус. Они тонули в луже сиропа с фисташками.