Читаем Берлин полностью

– Люблю арабскую еду с орехами, – сказала она, хотя совсем не верилось, учитывая, какой тоненькой была Кэт. – Арабы на орехи очень щедры, не то что евреи! – Этот ее всегдашний топорный антисемитизм поражал, но уже был привычным. Кэт напомнила мне о группке студентов, которых я повстречала, учась в Оксфорде: они думали, что полусерьезный антисемитизм и «говорить как есть», когда дело касается евреев, было чем-то крутым и авангардным.

Она отщипнула немного сладких ниточек десерта и рассказала, что познакомилась со своим парнем, шведом Ларсом, когда покупала у него наркоту в одном стокгольмском баре. Они переехали в Берлин год назад. Они вместе ходили по клубам и делили рацион из экстази, кокаина и кетамина, но ее это уже достало, как и фальшивые людишки, которых она встречала в берлинском подполье. Ларс обращался с ней как с собственностью, но она думала, что не сможет бросить его после всего, через что они прошли, но поговорить об этом не получится, добавила она, потому что он скоро уже вернется. Она пыталась закончить свою магистерскую диссертацию по истории искусств на тему фашистской архитектуры, но с Ларсом и его дружками это невозможно. Она хотела проводить время с другими людьми, настоящими, вроде меня.

– Угощайся, пожалуйста, – предложила она. – Только не говори, что ты на диете[24]. Ешь, пока парни не вернулись, потому что тогда ничего не останется.

Я согласилась на тарелочку этой выпечки. И сказала, что я тоже задолбалась от этой тусовочной жизни (ложь; я так и не побывала ни в одном берлинском клубе), что тоже была одинока (правда) и так же устала от поверхностности всех моих отношений. Я поделилась, что преобладающей стадией моего существования в двадцать с лишним лет было одиночество и как часто жизнь казалась мне просто подделкой, как я не могла избавиться от чувства, что моя настоящая, хорошая жизнь шла где-то в другом месте, и как мне было страшно, что я так и не найду ее и что я пропущу весь концерт, шатаясь за кулисами. Я рассказала о венесуэльцах, русской Кате и Габриэле – о том, что никто из них меня вовсе не знал и не пытался включить в свою жизнь, но она перебила:

– Ох, с Габриэлем даже не пытайся. Евреи очень экономят время, разве нет, они не заводят близких друзей.

Пришел Ларс. Он был высоким и широкоплечим. Мы осторожно обнялись, потому что он повредил средний палец на правой руке и обмотал его толстым белым бандажом. Он спросил, хочу ли я кофе, помолол его и приготовил в ибрике на плите. Парень выглядел нездорово – глаза у него заплыли желтовато-яичным оттенком, но это его не портило. В самом деле он обладал харизмой и выглядел как человек, знающий толк в реально безумном веселье. Я заметила, что от него пахнет, учуяла, когда он потянулся обнять меня. Я сидела «по ветру» и дышала этим, когда он возился с кофе. Затем он сел так близко, что наши плечи терлись друг о друга. Я сказала «нет, спасибо» сахару, нитевидной выпечке, соленой соломке и косячку, который он скрутил, но решительное «да» двойной водке с «Ред Буллом», которая оказалась чуть теплой и анестезирующей. То что надо.

С травой у меня не сложилось. Последний раз я курила за неделю до выпуска, в мае за два года до этого вечера. Я пришла в гости к одному своему приятелю, добродушному итонцу, которого мы прозвали Гугл-Грегом. Он был гением в математике, уже опубликовался в нескольких научных изданиях и большинство своих прорывных идей приписывал вдыханию «Аляскинской громожести». Он принудил меня выкурить целый икеевский мешок травы и стал объяснять суть своей докторской, пока мы передавали друг другу бульбулятор. Помню, как убедительно кивала, будто понимаю, о чем речь. На какой-то стадии он взялся за логику и спросил:

– Что пьет корова? Отвечай быстро!

– Молоко!

– Что вставляют в тостер?

– Тост!

– Хлеб и воду. Смотри, как люди ассимилируют язык…