Читаем Алиенист полностью

Из центра Манхэттена — меньше часа поездом до городка на Гудзоне, названного одним голландским торговцем в честь китайского города Циньсинь. Впрочем, и для посетителей, и для арестантов дорога в Синг-Синг пролегала далеко не сквозь реальное время, ибо казалась длиннейшей и кратчайшей одновременно. Расположившись у самой воды и предлагая роскошный вид на утесы Таппан-Зи напротив, тюрьма Синг-Синг (сначала известная как «Маунт-Плезант») открылась в 1827 году и воплощала собой, как тогда считалось, самые передовые веяния в пенологии. В те дни тюрьмы представляли собой маленькие фабрики по производству чего угодно, от расчесок до мебели и тесаного камня, и арестантам вроде бы действительно жилось лучше, нежели семьдесят лет спустя: по крайней мере, скучать им не приходилось. Разумеется, в начале века их безжалостно избивали и мучили, но так было всегда и остается поныне; однако работа, как вам бы сказал любой, намного предпочтительнее «покаяния» — по преимуществу праздного состояния, когда не остается ничего иного, кроме тяжких раздумий о деяниях, приведших несчастного в такое кошмарное место, и планов возмездия тем, кто в этом повинен. Однако тюремная мануфактура приказала долго жить с явлением профсоюзов, не желавших мириться с тем, что каторжане сбивают цены и заработок рабочих падает. Именно поэтому в первую очередь к 1896 году Синг-Синг постепенно превратился в кошмарно бессмысленное средоточие арестантов в полосатых робах: им по-прежнему запрещалось разговаривать и они все так же маршировали только строем, вот только ходить теперь было некуда — работать им не давали.

Каким зловещим бы ни казался мне визит в такое дикое, мрачное и безнадежное место, все затмила подлинная тревога, когда Ласло наконец поведал, кому мы обязаны этим путешествием.

— Глупо было не вспомнить о нем сразу, — сказал он, когда поезд лязгал вдоль Гудзона, а за окнами разливался приятственный закат над сочной зеленью окрестных холмов. — Разумеется, прошло уже двадцать лет. Тогда мне казалось, что я его не забуду никогда. И я должен был сразу сообразить, едва увидел тела…

— Ласло, — резко прервал его я, тем не менее, радуясь, что мой друг все же разговорился. — Теперь, раз уж вы втянули меня в это жалкое предприятие, может, хватить говорить загадками? С кем мы должны там встретиться?

— Но более меня удивляет, что и вы, Мур, о нем не вспомнили, — ответил он, похоже, наслаждаясь моим смятением. — В конце концов, он был вашим любимым персонажем.

— Да кто же?

Не сводя с меня черных глаз, Крайцлер сухо произнес:

— Джесс Поумрой.

При звуке этого имени мы оба застыли в мрачной немоте, словно оно одно могло повергнуть наш пустой вагон в ужас и хаос; подробности дела мы обсуждали уже полушепотом. Случались на моей памяти убийцы и более плодовитые, нежели Джесс Поумрой, но такого трепета не вызывал больше никто. В 1872 году Поумрой заводил детишек в укромные места рядом со своим пригородным селением, раздевал их, связывал и пытал ножами и хлыстами. В конце концов его поймали и заключили под стражу, однако вел он себя в камере столь образцово, что суд удовлетворил слезное прошение его матери — муж бросил эту женщину давным-давно, — и всего через шестнадцать месяцев после вынесения приговора сына условно освободили. Практически сразу после выхода на свободу у дома, где они жили, было совершено еще более страшное злодеяние: на пляже нашли мертвого четырехлетнего мальчика — горло перерезано, тело изуродовано ножевыми ранами. Заподозрили Джесса, но следствию не хватило улик. Но через несколько недель прямо в подвале их дома обнаружили тело пропавшей десятилетней девочки. Ее тоже пытали. Джесса немедленно арестовали и в последующие недели подняли все нераскрытые дела о пропаже детей. Ни одно из них в итоге не дало никаких зацепок с Поумроем, однако и девочки для вынесения приговора оказалось более чем достаточно. Адвокаты Джесса ухватились было за возможность объявить своего клиента умалишенным, но их труды были заранее обречены. Поумроя приговорили к казни через повешение, но приговор изменили на пожизненное одиночное заключение. Из-за одного обстоятельства.

Видите ли, Джессу Поумрою на момент начала его ужасной карьеры исполнилось всего двенадцать лет, а к тому моменту, когда его навсегда заперли в одиночную камеру, где он сидит и поныне, — четырнадцать[22].