Читаем Алиенист полностью

Главный корпус Синг-Синга располагался строго параллельно Гудзону. Его окружали мелкие флигели и лавки, а перпендикулярно блоку к реке тянулась женская тюрьма на двести камер. Все здания густо поросли высокими дымоходами; все вместе выглядело унылой фабрикой, единственной продукцией коей в настоящий момент служило человеческое страдание. Арестанты по несколько человек размещались в камерах, изначально задуманных как «одиночки», и вялые попытки администрации содержать помещения в относительном порядке не могли преодолеть неизбежной дряхлости: запустение и тлен виднелись и обонялись повсюду. Не успели мы с Крайцлером миновать главные ворота, до наших ушей из тюремного двора донеслось монотонное эхо сотен марширующих ног, и хотя угрюмый топот уже не прерывался свистом «кошек» — порка была официально запрещена в 1847 году, — зловещие деревянные дубинки стражей не оставляли сомнений о предпочтительном методе поддержания дисциплины.

Надзиратель Ласки оказался плохо выбритым субъектом чудовищных размеров с таким же чудовищным характером. Мощеными тропинками, кое-где обложенными дерном, он повел нас прямо к главному блоку. Внутри, в углу рядом с входной дверью нам попались на глаза несколько узников, закованных в железные и деревянные колодки так, что их руки были задраны вверх; вокруг толпились надзиратели, безжалостно понося несчастных последними словами. Их темные униформы выглядели не чище, чем у нашего Ласки, а нрав был, пожалуй, гораздо сквернее. Войдя в сам блок камер, мы с Крайцлером содрогнулись от пронзительного вопля боли: в крохотном узком загоне еще одна группа охранников развлекалась с заключенным «певчей пташкой» — так называли здесь электрический прибор для вызывания болезненного шока. И я, и Крайцлер видели подобное и раньше, но знать — еще не значит привыкнуть. На ходу я украдкой взглянул на Ласло; на лице его отражались те же мысли: с такой карательной системой неудивителен уровень рецидивизма в нашем обществе.

Джесса Поумроя держали на другом конце блока, так что нам пришлось миновать бесчисленное количество камер, сквозь решетки которых проглядывали самые разные лица — от страдающих и скорбящих, до искаженных хмурой яростью. Поскольку «правило тишины» действовало круглосуточно, человеческих голосов слышно не было — лишь невнятный шепот и эхо наших собственных шагов оглашали своды тюрьмы. Отовсюду на нас безотрывно пялились глаза этих несчастных — это просто сводило с ума. На другом конце блока нас ждал крохотный сырой тамбур, а за ним — комнатка без окон: вместо них под самым потолком были проделаны несколько щелей. — Внутри, в странном деревянном стойле сидел Джесс Поумрой. К верхушке стойла были подведены трубы, но сама кабинка, насколько я видел, была совершенно сухой. Поломав несколько секунд голову над этой загадкой, я вдруг сообразил, что это такое. Передо мной была печально известная «ледяная баня»: в прошлом непокорные арестанты окатывались в ней ледяной водой под давлением. Способ этот приводил к такому количеству смертей от шока, что несколько десятков лет назад использовать его запретили. Между тем, здесь никто до сих пор не потрудился разобрать агрегат — вне сомнения, надзиратели считали даже саму угрозу подобной экзекуции достаточно действенной.

Поумрой был закован в тяжелые ручные кандалы, а на плечах его покоился железный «намордник», окружавший всю голову. Это нелепое устройство применялось к самым буйным здешним обитателям: двухфутовая железная клетка и сам вес ее, равный весу головы, доставляли заключенному такое неудобство, что многие просто лишались рассудка. Но невзирая на кандалы и намордник, Поумрой держал в одной руке раскрытую книгу, которую спокойно читал. Когда он посмотрел на нас, я украдкой рассмотрел его рябую физиономию, уродливую верхнюю губу (едва покрытую жиденькими усиками) и, наконец, — отвратительный, молочно-белый левый глаз. Он понял, зачем мы сюда явились.

— Смотри-ка, — тихо сказал Джесс, поднимаясь на ноги. Ему было уже под тридцать, а на голове красовалась высокая клетка, но роста он был такого, что стоял в кабинке не сутулясь. Его перекошенный рот сломался в кривой улыбке, явив нам редкое сочетание подозрения, удивления и удовлетворения при виде нежданных гостей. — Доктор Крайцлер, если я не сильно ошибаюсь.

Крайцлер в ответ также улыбнулся — в отличие от Поумроя, куда искреннее.

— Джесс. Сколько лет, как говорится. Удивительно, что ты меня помнишь.

— Чего бы не помнить? — по-мальчишески ответил Поумрой, но угроза в голосе его прозвучала. — Я всех вас помню. — Еще секунду он изучал Ласло, после чего перевел взгляд на меня. — А вот тебя я раньше не видел.

— Да, — ответил Крайцлер, не успел я и рта раскрыть. — Его ты не видел. — Он обернулся к нашему провожатому, стоявшему с видом человека, которого только что облапошили. — Хорошо, Ласки. Можете подождать снаружи. — И Крайцлер вручил ему увесистую пачку денег.

Лицо Ласки достигло чего-то похожего на довольство, хотя при этом надзиратель сказал только: