Читаем Александр Миндадзе. От советского к постсоветскому полностью

Следователь и журналист сталкиваются по авторской воле, как «консерватор» Нафта и «карбонарий» Сеттембрини из «Волшебной горы», но реплики их коротки, им нет смысла вставать на котурны: если сами они – функции, то слова их – индексы, точки входа в гипертекст, как названия брендов в предыдущих, более «бытовых», сценариях Миндадзе. Их разговор не «диалоги», а «диалектика», первый закон: единство и борьба противоположностей. Конфликт, в острый момент спора выходящий за пределы сегодняшнего дня, уводящий в историческую плоскость. «Что поделаешь, всех не арестуешь, – сказал вдруг Ермаков и, помолчав, продолжил: – Хотя надо бы иногда…Уж больно много всяких жуликов развелось. А попробуй возьми его! <…> Начать с того, что, как правило, многие в душе сочувствуют правонарушителю и не жалуют следователя, если говорить честно. Так уж повелось с давних пор…» «Ну, вероятно, с тех пор, как ваш брат фабриковал эти самые мифические дела», – отозвался Малинин <…> – «Наш брат или ваш брат – это еще вопрос!» Так, парой коротких фраз Миндадзе чертит схему отношений интеллигенции и силовиков в их взаимном притяжении и отторжении. Но, попадая на экран, эта схема усложняется и еще проворнее ускользает от стереотипной однозначности: силовика играет внешне мягкий Олег Борисов, а журналиста – Анатолий Солоницын[13], в «Повороте» возникавший в роли хтонического люмпена, который на биологическом уровне отторгал благополучного героя-интеллигента.

«Дружба, потом ссора отвратительная, потом дружба еще сильнее, но потом и ссора до мордобития», – говорит Миндадзе о характерной для него «драматургической парности». За первым резким диалогом Малинина и Ермакова следует вечер в ресторане, слишком похожий на свидание, но после спор разгорается вновь: журналист публикует в газете статью «Подвиг машиниста», Ермаков – теперь они на «ты», дистанция сокращена предыдущими событиями – реагирует: «Вот такие, как ты, и есть главное зло. Вы своими баснями морочите людям голову, создаете превратную картину жизни. Отучаете работать, уважать законы?..» «А ты что же, всерьез считаешь, что жизнь изменится к лучшему, если действовать сильными средствами?» – усмехнулся Малинин. – «Да. Да! И сильными в том числе».

Неудобность, мучительность этого фильма в том, что оба они одновременно не правы и правы и определить победителя в споре невозможно. Головоломка не имеет решения. Фильм действует как реагент, выявляющий вирус однозначной интерпретации: склонившись на одну из сторон, можно узнать кое-что о себе, но не выявить истину. «Человек интересен в противоречии, – говорит Миндадзе в интервью «Искусству кино». – Наличие двух правд – не только в нем самом, но и в жизни, когда добро произрастает из зла, а зло может быть заключено в добре. Связь этих двух понятий всегда живет во мне» (39).

В западню однозначности попадает даже Мераб Мамардашвили, встающий на сторону Ермакова и манифестирующий свой индивидуализм: «Посмотрите на ситуацию в фильме. Там изображены существа, которые борьбой за выживание сбиты в коллективный организм, коллективное тело, подобное колонии полипов или кораллов, взаимно паразитирующих. Они все связаны между собой в силу того, что они сбились в это тело в борьбе за выживание, связаны тем, что я назвал бы удавкой человечности. И при этом все время звучит одно слово – „понимаешь“. Все друг к другу обращаются с этим словом. И даже если вслух его не произносят, то все ситуации таковы, что так и слышишь: „Ну ты же понимаешь, что он не герой, но ведь все – хорошие люди“. То есть какое имеет значение, герой или не герой, если путем обмана его вдова может получить квартиру… Ведь что случилось: один работник по-человеческим причинам выпил и не вышел на работу, поэтому некто вместо него, не имея на это права, подписал постановление техосмотра о готовности локомотива. Второй, в силу сложившихся обычаев и того, что ничего нельзя выполнить по инструкции, поскольку они нежизненны – если все делать по инструкции, то остановится жизнь, – выпустил локомотив с испорченным спидометром. Стрелочник заложил вместо двух колодок, полагающихся по инструкции, одну колодку. То есть во множестве точек произошли понятные и обыденные действия, а сцепление их таково, что обычный человек оказывается внутри образа героя, „жертвуя“ своей жизнью, чтобы спасти пассажиров» (40).

Да, «коллективное тело», скрепляемое взаимным снисхождением и ложью, та самая «народная плазма», на которую, по словам Светланы Алексиевич, во все времена опирается тоталитарная власть, отвратительно, – но оно прекрасно, коль скоро на свете существует групповая солидарность. Индивидуалист, требующий соблюдения законов, прав – до той поры, пока не превращается в не знающего жалости фанатика[14]. Спор Ермакова и Малинина, спор о личной и коллективной ответственности, пережил кампанию за трудовую дисциплину, Андропова и сам СССР; он длился всегда и продолжается сегодня.