«Лешенька, здравствуй. Пишу тебе 20 марта, уж не знаю, когда дойдет. Далеко тебя отправили. Папа говорит, что летом, возможно, поедет в твою сторону в рейс, постарается тебя навестить. Он там бывал в молодости, еще в Союзе. Я приехать не смогу, как ни крути: сам понимаешь, в школе зарплаты маленькие, Диляра растет, ее одевать надо. В этом году заканчивает четвертый класс, будет выпускной. Траты одни. По 5 тысяч с класса собрали уже на празднование. Часто спрашивает про тебя.
Твой отец сделал в квартире ремонт. Шутит, что, когда вернешься, опять все разворотишь. Хотя надеется, что квартиру скоро дадут, ваш дом аварийным признали, он суд выиграл, но уже почти год прошел, и никто не шевелится. Соседям вашим так вообще ничего не нужно от жизни. Мы с ним видимся редко, поэтому больше про него рассказать не могу ничего. Он тебе не пишет? Говорит, ты звонил разок.
У нас все хорошо. Гриша нашел другую работу, но пока тоже платят немного. Стоит заговорить о тебе, злится, бесится. Больше не пьет. Держится. Не то что папа.
Приходили твои ребята. Илюша и его друг. Хороший Илья мальчик, помог нам с дровами. Костю не видела. Надеюсь, ты с ним никаких контактов больше не хочешь иметь? Я же знаю, что это он на тебя так плохо повлиял. Ты у меня такой: долго уговаривать не нужно, хочешь показать, что рубаха-парень. Уж прости за эти слова.
Я прошу тебя, веди себя достойно и не лезь на рожон всякий раз, я же знаю, какой ты хвастливый, что взболтнуть лишнее можешь. Там правила совсем другие. Отсидись тихо, вернешься быстрее.
Напиши, как у тебя дела, кого ты держишься? Скажи, что тебе отправить. Сигареты все дорожают. Все растет в цене, а зарплаты – стоят.
Может, смягчат наказание за такие глупости, как твоя, раньше выпустят? Верится слабо, но я надеюсь. Ты же, в конце концов, никому не навредил.
Напиши мне. Я очень жду твоего письма.
P. S.
Спустя семь лет Ёза погиб на СВО, желая вернуться домой раньше.
Город безмолвен, безлюден, будто жителей всех выпотрошили куда-то в другую банку. Затяжная гроза развесила по всему городу объявления: лето мертво, поминок не состоится, идите нахуй, вас никто никуда не зовет. А никто и не собирался: все отныне стремились лишь выспаться. Осенние дни тянутся. Жвачкой. Резинкой. И если ты ждешь чего-то запретного, то жвачку дают как в рекламе – две.
Обратного пути нет. Если ты вошел в болото, то придется его пройти, несмело нащупывая кочки и с опаской обходя трясины.
Водитель старенькой и точечно проржавевшей «Нивы» затормозил. Дима протянул ему заранее отсчитанные три сотни и нагло бросил: «Сдачи не надо». Такой уж он был, этот Дима. Весь из себя. Еще и хлопнул дверью демонстративно – молодой, властелином мира через десяток лет себя мнит. А машина вот старая, того и гляди развалится, но пока не хлопнешь – не закроется. Привычка укоренилась настолько, что, даже выползая из иномарки, дверцей механически ударяешь так, что вздрагиваешь сам, в ужасе спешишь удалиться, краснея. Генетика. Из поколения в поколение передается только изворотливость, нищета и вот этот громкий хлопок дверью.