Читаем Жена авиатора полностью

Я прижала сумку с продуктами к груди, боясь, что раздавлю яйца. Это было глупо, но я думала о том, не растрепались ли у меня волосы, и знала, что так оно и есть, что они имеют смешной и неряшливый вид, как и моя одежда: мешковатый свитер, рабочие брюки из хлопчатобумажной саржи и теннисные туфли. И так я появлюсь во всех газетах страны. Сердце провалилось куда-то вниз. Ведь это по иронии судьбы и будет мой официальный свадебный портрет. Мы не фотографировались во время свадебной церемонии из страха, что кто-нибудь станет торговать этими фотографиями.

Неужели это должно было стать фотосвидетельством моего замужества? И сумасшедший спринт сквозь строй репортеров, рыбаков, бизнесменов, женщин и детей в безумном количестве, вопящих, пытающихся схватить меня; людей, которые по какой-то причине прибежали посмотреть на нас, которые считают, что имеют право сводить нас с ума в наш медовый месяц. Никто никогда не увидит мой эксклюзивный бледно-голубой наряд из французского шелка, букет ландышей, собранных в саду нашего поместья, – теперь все это превратилось в прекрасный сон. Я бежала, наклонив голову, и слезы текли по моим щекам.

Наконец мы добрались до Муэтт – толпа гналась за нами, словно за беглыми преступниками, – и обнаружили, что скрыться невозможно. Разношерстная флотилия судов – прогулочных лодок, каноэ, рыболовных суденышек – покачивалась на воде, окружая нас. Их пассажиры столпились на палубах и даже в одном случае забрались на мачту, чтобы посмотреть на нас.

– Что будем делать? – Я обернулась, шмыгая носом и вытирая слезы.

– Жалко, что сейчас у нас нет самолета, – проворчал Чарльз, – нам надо переждать. Наверняка в конце концов появятся полицейские и заставят их убраться. Я запрошу помощь по радио, как только мы доберемся до нашего судна.

Какая-то женщина пробилась сквозь толпу и подбежала ко мне.

– Чарльз! – Прежде, чем я поняла, что происходит, она потянулась ко мне; Чарльз попытался встать между нами, но она обвила меня руками и сжала в крепком объятии.

– Ты, дорогая девочка, ты! Сделай так, чтобы он был счастлив и спокоен, слышишь? И пусть бог подарит тебе маленького Линди как можно скорее!

– Я… я… – Я извивалась в ее руках, стараясь вырваться; она была толстой и пахла свежими дрожжами, и ее сумка все время ударяла меня по шее.

– Пожалуйста, – сказал Чарльз, оттаскивая ее от меня, – пожалуйста, оставьте нас в покое. Мы ценим ваши добрые порывы, но сейчас нам хочется остаться одним.

Я шагнула на скользкую палубу нашего прогулочного судна, чудесным образом удержав покупки, хотя чуть не упала, больно ударившись коленками. Чарльз помог мне подняться и проводил на камбуз. Он взял у меня продукты, ничего не сказав про мои дрожащие руки и слезы, которые продолжали бежать из глаз, хотя я старалась смахнуть их.

Я ждала, что он успокоит меня, сожмет в своих объятиях и скажет что-нибудь нежное. Но вместо этого он посмотрел на свои часы.

– Постарайся, чтобы обед был на столе в восемнадцать тридцать, – сказал он и, нагнув голову, скрылся в нашей маленькой каюте, где у него был радиопередатчик. Через мгновение я услышала его спокойный голос, передающий сообщение. Снаружи по-прежнему раздавалось шарканье ног по настилу, возбужденные голоса, однако по непонятной причине никто не взобрался на борт нашего катера. Очевидно, все они собирались оставаться на суше, наблюдать и ждать. Я скрутила волосы в узел на затылке и побрызгала водой в лицо. Чарльз вернулся на камбуз, нагруженный книгами и картами; он разложил их на шатком столике, на котором я готовила, вернее, разогревала банку говяжьей тушенки на маленькой газовой горелке, и разломил батон черствого белого хлеба.

– Не давай им достать тебя, Энн, – сказал он, изучая страницу одной из книг и записывая на ней что-то, – не позволяй им заставить тебя плакать. Никогда не позволяй им брать верх.

– Я не знала, что мы на первой линии фронта.

– Да, мы на войне. Лично я – еще с Парижа. Мне жаль, что ты оказалась тоже в нее втянута. Но я благодарен судьбе, что больше не должен оставаться один.

– Ты рад?

– Да. – Он посмотрел на меня и улыбнулся; его улыбка сделала со мной то, что делали все его улыбки – такие редкие и такие драгоценные. Она заставила мое сердце воспарить, кожу ощутить внутренне тепло; она высушила мои слезы и придала смелости.

Так что я подала на стол обед в этом невозможном шатающемся камбузе, освещенном одной тусклой лампой, гипнотически раскачивающейся под потолком и бросающей длинные тени на наши лица.

После того как я убрала со стола, муж принялся учить меня, как летать. В процессе обучения я наклонилась вперед, чтобы лучше рассмотреть диаграмму двигателя, и потерлась лицом о рукав его свитера. С тихим вздохом он погладил мою щеку и прижал меня к себе, прежде чем продолжить обучение.

А в это время снаружи толпа продолжала нараспев скандировать наши имена – леденящие душу песнопения, которые рвали мне нервы.