Читаем Жена авиатора полностью

Я могла лишь молча смотреть на него, ошеломленная всем тем, что теперь требовалось от меня. Прошлая ночь – меня осенило – была всего лишь началом. Чарльз Линдберг выбрал меня; само по себе, это было почти невозможно осмыслить, и я пока не могла это сделать. Но теперь я начала понимать, что это означало на самом деле. Я должна стать не только его женой, но и вторым пилотом. Я буду не только варить ему яйца, но и выполнять работу штурмана во время полета на Восток. Я хотела сказать: «Я постараюсь», но вовремя остановилась, поняв, что слово «постараюсь» для него неприемлемо.

Вместо этого я сказала:

– Конечно. Как мне их приготовить?

– Просто свари.

– Прекрасно. Я тоже так люблю.

Я не любила вареные яйца, но поняла, что лучше об этом умолчать.

Ну вот, я усвоила еще один урок. И так быстро.

На Блок-Айленде нас сразу же обнаружили. Как только мы сошли на берег, чтобы пополнить запасы еды, какой-то мужчина сказал:

– Эй, а вы не тот парень Линдберг? И его новая невеста?

Я напряглась, готовая броситься бежать. К моему крайнему удивлению, Чарльз просто почесал нос и сплюнул, чего я раньше за ним не наблюдала.

– Тот парень Линдберг? Не-а. Что ему тут делать? Я слышал, они вроде бы полетели в Мэн.

– А, точно. Я теперь припоминаю, что тоже слышал по радио что-то в этом роде.

Чарльз повернулся и подмигнул мне, и я подавила улыбку. Я почувствовала его радость, его озорное удовольствие от своей проделки по тому, как он впервые на публике схватил меня за руку. Он крепко сжал ее и продолжал держать, пока мы неторопливо передвигались по маленькой рыбацкой лачуге, затариваясь яйцами, зерновым хлебом и кофе. (Сегодня утром мне пришлось сделать три попытки, чтобы приготовить приемлемый кофе, и даже тогда Чарльз крякнул и зажмурился, когда пил его.)

Это были мгновения, когда я почувствовала себя действительно замужем. Даже прошлая ночь не заставила меня ощутить твердую почву под ногами. В памяти сохранялся ледяной взгляд Чарльза, когда я встала на цыпочки, чтобы получить от него свадебный поцелуй; я испытывала неловкость, позируя фотографам в дни, предшествовавшие нашей свадьбе, когда Чарльз ни разу не прикоснулся ко мне, ни разу не улыбнулся, ни разу не повел себя как влюбленный.

Но здесь, в этой бедной лачуге, мой муж потянулся ко мне, крепко обнял, и все напряженные недели на публике, предшествовавшие нашей свадьбе, исчезли из моей памяти. Мы вновь пережили любовную магию того вечера, когда он попросил меня выйти за него замуж. Мое сердце совершило сумасшедший скачок, как самолет, попавший в воздушную яму, и я не смогла скрыть улыбку. Я даже потерлась лицом о колючую ткань его свитера, как кошка о руку своего хозяина. Думаю, он был удивлен и растроган.

Мне не хотелось уходить из этой лачуги, не хотелось прерывать очарование этого удивительного и одновременно самого обычного мгновения, когда муж и жена обсуждают достоинства кукурузных хлопьев по сравнению с крученой пшеничной соломкой. По-моему, я уже тогда понимала, что такие мгновения в нашей семье будут очень редки.

Как я это поняла? Может, ощутила по запаху, как животное чует опасность? Или услышала, как животное слышит опасность в звуке треснувшей ветки? Ведь мы были животными, Чарльз и я, окруженные, затравленные; как только мы вышли из лачуги, все еще прижимаясь друг к другу в легком тумане нашей изумительной, дразнящей близости, нас окружила толпа зевак, репортеров и фотографов.

– Это они! – крикнул кто-то, и мы отпрыгнули друг от друга, как будто пойманные за чем-то противозаконным. Почему? Я не знала. Я чувствовала только шок от смущения и вины. Сердце готово было выпрыгнуть из груди, колени дрожали.

– Чарльз! Чарльз Линдберг! Полковник! Энн! Миссис Линдберг! Энни! Посмотрите сюда! И вот сюда! Как замужняя жизнь? Смогли отдохнуть вчерашней ночью?

Гогот, аплодисменты, вопросы, вопросы и повсюду люди, они смотрят на меня, поедают меня глазами с ног до головы, и я краснею от этих взглядов. Я слышала о старинных «кошачьих концертах» под окнами новобрачных, когда родственники и друзья шпионят за парочкой, вспугивая их и придумывая злые шутки в самые неподходящие моменты. Это был «кошачий концерт», самый настоящий публичный «кошачий концерт», и я помертвела, понимая, о чем они сейчас думают.

– Чарльз! Чарльз! – Я повернулась, ничего не видя от вспышек софитов.

Толпа придвигалась все ближе. Что будет, когда они доберутся до нас? Проглотят, прожуют и выплюнут косточки? Что там говорил Шекспир насчет «фунта плоти»? Я не могла справиться с охватившим меня страхом; я воображала, как нас обоих сейчас растопчут на пристани, и чувствовала, что нахожусь на грани своей первой истерики. Все вокруг начало кружиться, и я, боясь упасть, ухватилась за Чарльза.

– Бежим, Энн! Скорее! – Чарльз толкал меня перед собой, в то же время пытаясь защитить от толпы. Я извивалась, чтобы оглянуться, но он шипел: «Иди вперед!» У него были совершенно дикие глаза, а лицо – застывшая маска, которую я впервые увидела в Мехико.