Читаем Вздымающийся ад полностью

— Ну, не знаю, — ответил Макгроу. — Молодость прошла, а тут вдруг появилась ты. — Он улыбнулся. — Мы очень хотели тебя, лапушка. Когда ты появилась на свет, здоровая и невредимая, я упал на колени и возблагодарил Господа.

Он снова поднял свой бокал.

— Давай закажем поесть.

Казалось, Патти его не слышала.

— Что с ними стало, с Фрэнком, с Джимми, с О’Рейли и… как же его звали… Мактюрком?

— Да. Это был такой могучий волосатый ирландец, плечи, как висячий мост.

Макгроу помолчал.

— Что с ними стало? Я не знаю, лапушка.

Да, ну и денек. Сплошные разбирательства и воспоминания.

— Однажды я видел сон. Лезем мы с друзьями на какую-то гору. Карабкаемся все выше и выше, и попали в туман. Я их уже не вижу, даже голосов не слышу, но нечего делать, надо лезть дальше.

Он вздрогнул и невидящим взглядом уставился куда-то вдаль, как будто вглядываясь в свое прошлое. Ему понадобилось немалое усилие, чтобы вернуться назад, в сегодня и продолжать.

— На вершине той горы я выбрался, наконец, на солнце. Огляделся, но никого не увидел. Что стало с остальными, я так и не узнал. Думаю, этого человек никогда не знает. На вершине он всегда остается один.

Он уже хотел кивнуть официанту, но вдруг спохватился.

— Подожди, ты мне что-то хотела сказать?

— Я хочу уйти от Поля, папа. Точнее, хотела. Но если он угодил в неприятности… — она улыбнулась, посмеиваясь над собой. — Я не хочу строить из себя благородную даму. Благородные дамы невыносимы, потому что все портят этим своим благородством. Но если у Поля неприятности, то сейчас не время бросать его, папа?

— He знаю, лапушка. Не знаю, что тебя толкнуло на это. — Макгроу замялся. — Ты мне не хочешь рассказать?

Сколько раз он уже задавал этот вопрос, и знал, что ответит «да», иначе она вообще не затевала бы этот разговор. Он спокойно смотрел на дочь и ждал.

Патти снова улыбнулась:

— Ты меня видишь насквозь, папа. Нам никогда не стоит вместе играть в покер.

Макгроу не ответил.

— Меня толкнула на это самая банальная из всех причин, — начала Патти, — хотя сегодня она… ей вряд ли придают особое значение. Думаю, большинство женщин не слишком переживают, если их мужья погуливают на стороне. Но я — да.

Макгроу сидел молча, стараясь подавить приступ ярости. Наконец сказал:

— И я тоже. И мама.

— Я знаю. — Патти ласково улыбнулась. — Вы привили мне старомодные взгляды. И я этому рада.

Макгроу снова помолчал. Потом спросил:

— Ты знаешь, с кем?

— Зиб Вильсон.

— А Нат знает?

— Я у него не спрашивала.

Наступила тишина.

— Наверно, — начал Макгроу, — если бы у вас были дети… Я знаю, что это старомодно…

— Детей у нас никогда не будет. Это еще одна причина. Поль сделал вазэктомию. Прошло немало времени, пока он соизволил мне это сообщить, но это так.

Патти взяла меню. Потом ослепительно улыбнулась:

— Ну, а что у тебя новенького? Полагаю, мистер Макгроу, вам стоит заказать поесть. Или вы хотите накачаться одним спиртным, старый пьяница?

«Боже, — сказал он себе, — если бы я мог так относиться к своим проблемам! Но не получится».

— Ты говоришь, как…

Глаза Патти подозрительно заблестели.

— А ты, папа, говоришь… — Она запнулась.

На глазах у нее появились слезы, и она, достав бумажный носовой платок, принялась сердито вытирать глаза.

— А, черт! — вырвалось у нее. — Черт! Черт! Черт! Я не собираюсь реветь.

— Иногда, — ответил Макгроу, — человек должен или разреветься, или разбить что-нибудь вдребезги. Я тебя понимаю, лапушка.

Из ресторана в редакцию Зиб вернулась на такси. В кабинете упала на стул, сбросила туфли и, не замечая груды рукописей на столе, невидящим взглядом уткнулась в стену.

Она ни на миг не поверила тому, что Поль Саймон сказал о Нате: что этот тип с Дикого Запада, с которым не стоит перегибать палку. О Нате у нее было свое мнение.

С другой стороны, насколько хорошо она знает своего мужа? Насколько вообще можно знать другого человека? Эта проблема постоянно обсуждалась в рассказах, которые ей приходилось читать по работе. Видимо, есть в ней что-то существенное.

Они с Натом были женаты уже три года, и хотя их брак был относительно непродолжительным, этого было достаточно, чтобы узнать подход Ната к обыденным каждодневным вещам, а ведь именно он говорит об основных чертах характера.

Нат каждый вечер аккуратно вынимал все из карманов и развешивал свою одежду. В ботинки он вставлял колодки. Пасту выжимал не сверху, а обязательно от конца тюбика, и Зиб была уверена, что, чистя зубы, он отсчитывает ровно тридцать секунд или сколько там положено, сорок пять? Двадцать один, двадцать два, двадцать три…

Зиб спала беспокойно. Нат, наоборот, ложился на спину и больше уже не шевелился. И не храпел. И он был не из тех, что распевают утром под душем или просто действуют на нервы; за завтраком, состоящим из сока, яйца и кофе, был весел и не гремел посудой, как будто воюя с врагом.