Читаем Вырла полностью

Старость имеет запах. Кисло-сладкий. Тревожный. Творожный. Когда старости много, наступает октябрь. Октябрь наступает в комнате. В доме. В целом бывшем имении бывших князей. В июле.

Витя остался на ферме Синикки. «Сектанты и сектанты», — вдруг подумалось ему. — «Что у них, пироги невкусные, потому что повара ихние библию не по тутовкински читают?»

Пироги оказались отменными. И картошечка с грибами, и борщ. Разморенный мальчик залез в гамак под яблоней.

— Полчасика отдохнёшь, Бэггинс, потом пойдём знакомиться с нашими жильцами, ок?

Хозяйка бросила ему истрёпанное издание «Властелина Колец» в мягкой обложке. История начиналась со стихотворения (что Витя терпеть не мог).

Три — эльфийским владыкам в подзвездный предел;

Семь — для гномов царящих в подгорном просторе;

Девять — смертным, чей выведен срок и удел;

И Одно — Властелину на черном престоле.

В Мордоре, где вековечная тьма…15

***

Мисс Кнепер завернула Анфису в алый атлас, сшила края и обрезала лишнее. Наслюнявленным пальцем растушевала по векам «смоуки айс», начесала оранжевые волосы. Себя она драпировала изумрудным жаккардом.

Девушки выпорхнули из магазина «Текстиль» яркокрылыми бабочками.

— Экие… заразы! — комментировал вездесущий Эдуард Хренов.

***

Jalo-Pekka ajatteli: «Rauduskoivu. Näen koivun. Kipu. Tunnen kipua. Tytär. Мinulla on tytär. Оlen elossa. Еlossa!»

Евгений Петрович думал: «Берёза. Я вижу березу. Боль. Я чувствую боль. Дочь. У меня есть дочь. Я жив. Жив!»

Он сел. Ощупал затылок. Оценил разбитый на детальки квадроцикл. Во что он в…резался? На пустой дороге?

— Oletko kunnossa? — Финк толкнул валяющегося плашмя Теодора.

«Ты в порядке?» — исключительно дебильный вопрос. Тем паче, после аварии.

— Olen kunnossa. Todella, — ответил тот.

— Ты говоришь по-фински? — удивился майор.

— Я тебе по-русски сказал. — Доктор тоже сел и проинспектировался на предмет сотрясения мозга: зажмурив очи, разыскал пальцем нос. — Ты билингв… двуязычен, при стрессе языки могут путаться.

— Да?

— Когда я жил в штатах, у нас в школе училка была, по английскому и литературе, мисс Ковнер. Ну очень симпатичная мулатка. — Федор вычесывал из бородки сосновые иглы. — Я при ней в дебила превращался. Не замечал, что перехожу на рашен. «A noun is a thing and nouns are the basic building blocks of sentences… какая жопа!»

— Мне не белые бабы не того… Я расист?

— Ты инвалид и национальное меньшинство, тебе можно. Вот я был сексистом, но отрефлексировал это.

— Больше жопы не нравятся?

— Не вслух.

Они поднялись, опираясь друг о друга.

— Vittu! — хрустнул позвоночником майор.

Федю осенило:

— Евген Петрович, а тебя как по-вашему?

— Яло Пекка. Пекка — в честь отца, заместо отчества.

— Синикка!

Полиционер сообразил:

— Точняк! В паспорте она Света или Катя! Пошерстим по базам, кто из фермеров-баб…

— Женщин.

— Женщин. Кто из них суоми.

***

Витя ходил за Синиккой по извилистым коридорам Unohdettu talo. Они заглядывали в просторные палаты, где стояло по несколько кроватей.

— Здесь у нас дядя Миша. Маляр. Рыболов. Выловил щуку на десять килограмм!

— Сорок! Я ее на живца! Клюнула славная, кэгэ на семь. Тащу, и — херась! Еле на ногах устоял! Думал, вырла в мою щуку вцепилась. Меня аж злоба пробрала! Шиш тебе! — кричу. Не отдам! Мы с ней туда-сюда, туда-сюда…

— Время звёздного часа предугадать нельзя, — прервала Мишу Синикка. — Выйдешь за мелкой рыбешкой, и приплывёт крупная. Без предупреждения. Ты должен прыгнуть ей на спину. — Фермерша пару секунд смотрела Вите прямо в душу.

— Наша Розочка.

Бабуля в длинной грязной футболке с принтом хрюшки из мультика качала игрушечного пупса.

— Ей пять годиков. Да, Розочка? Розочка-Мимозочка?

Витя вздрогнул, услышав детский смех и почему-то испытав жгучую зависть к старухе: ему уже не смеяться так…

— Пётр Иванович.

Волгин-младший обалдел от количества хлама вокруг и под кроватью Петра Ивановича. Лопата, резиновые бошки кукол, кирпичи, крышка чемодана, смеситель, иконки, труба, фотографии, пластмассовые ногти, налепленные на треснувшие зеркала…

— Он работал диспетчером. Теперь он — «хомяк», — шепотом пояснила Синикка. — Коллекционер барахла.

«Хордер» — поправил бы Федор. — «Он боится осознания утраты, поэтому окружает себя вещами. Вещи не умирают».

Петр Иванович выплюнул леденец и протянул его Витьке. Мальчик взглянул на Синикку. Он прекратил давать событиям и чувствам однозначную оценку. Обсосанная конфета — мерзость. Желание обездоленного и жадного поделиться последним — чудо.

***

— Наше здоровье, дамы! — Селижора чокнулся с Анфисой и Софушкой медной кружкой, наполненной «московским мулом».