Селижора предоставил Финку квадрокоптер и квадроцикл. Для поисков Витьки. С главчелом Береньзени время от времени случался пароксизм щедрости. Только денежки Георгия Семеновича почему-то гуманистическим целям служить не могли, как пираньи не могут делать легкий пилинг. На центральной площади (Победы), где меценат оплатил учреждение урбанистического общественного пространства со скейтпарком и зонами релаксации, которое проектировал Сванте Андерсон и презентовал Владя, тусовались торчки. Не растаманы. Не куртуазные морфинисты. «Аптекари». Покрытые коростой сорокакилограммовые тени, чья единственная мечта — черный сон.

На сей раз Селижорина благотворительность также обернулось катастрофой. Волгин оное предчувствовал особой, алкашеской чуйкой, наблюдая, как психотерапевт с майором исчезают в облаке поднятой квадроциклом пыли. Виктор Васильевич сжал руку Эльвиры.

Глава пятнадцатая. Катарсис

Владя разглядывал трещину в штукатурке. Вокруг плоской лампы. Доктор обещал вывести его из леса. Он его обманул. Бросил. Не нарочно, конечно же. Проблемы Влади (и ему подобных) Фёдору Михайловичу (и ему подобным) представлялись сущей ерундой. Ох уж эти свободные прогрессивные люди! Радужные шарики, накачанные простыми идеями и лёгонькими ценностями с фруктовым ароматом. Если разжать кулачок, шарики унесутся вверх. Красивое будет зрелище, — парад, карнавал, — но короткое. Ведь свободный значит оторванный. Не способный любить, следовательно, и жить по-настоящему. Любовь — зависимость, любовь — несвобода. Дело не в подавлении и сажании на цепь, дело не в сексе, к которому сводит анализ Фёдор Михайлович. Дело в жертвенности. «Любовь все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит». Свободный так не умеет. Он бережет комфорт. Он понимает себя, принимает себя. Любит он себя.

А Владя — маму. Неважно, на кого у него вставал член. Он сосуществовал с Журавлём-Оксаной, потому что она не искала ни толики его внимания. Он мог перебирать в памяти моменты-сокровища, забившись в угол санузла

Как они с мамой перекидываются тарелкой-фрисби на берегу Береньзеньки.

Как он спит у неё на коленях в душном автобусе.

Как она расчёсывает свои медные волосы старинным костяным гребнем.

Отношения отняли бы у него его одержимость. И что дали бы взамен? Постель? Совместные покупки и просмотры сериалов? А стоило бы оно того?

Он думал раньше, что ему дозволена другая любовь. Не только мама. Но глупо петь глухому. Лис, свободный, прогрессивный, услышал лишь про секс, хоть Влади не о нем говорил. Надо отдать должное Лису, он даже за руку приятеля взял. «Я», — сказал, — «не из вашего лагеря. Сорри».

Лагерь какой-то. На войне они, что ли?

«Ты встретишь…»

Кого? Красавчика с широкой душой и двадцатипятисантиметровым прибором? Во фразе «я люблю тебя» основное то, что «тебя». Не мужиков в целом. Во фразе «я люблю тебя» (произнесенной искренне) заключается «я всегда рад тебе и за тебя», «я о тебе волнуюсь», «мне больно, когда больно тебе», «я готов стать ближе, если ты готов». Не призыв прыгнуть в койку. Разве такие элементарные вещи..?

Лис мягко отстранился. Не звал Влади гулять, не заходил до школы.

Сигнал «отстань» Влади уловил. И отстал. После он ни к кому не лез, он гамал. Соратники и противники по игре были его копиями — из Тбилиси, Кордобы, Сент-Пола в Миннесоте. Они были термитами, пожирающими время друг друга по обоюдному согласию. Ненавистное, ненавистное время.

Офлайн жизнедеятельность Селижарова-младшего свелась к приему фаст-фуда, визитам в туалет и, редко, в душ. Зеркал он избегал, как вампир. Оттуда на него глядела мама, и вместо восторженного мальчика видела лысеющее, обрюзгшее нечто, которому не подходит ни кондовое слово «парень», ни благородно нейтральное «мужчина», ни добродушное «дядька». Вот внегендерное «чмо» — да.

***

Квадроцикл перевернулся. Небо, разделённое на фрагменты-паззлы тонкими и толстыми линиями-ветвями, треснуло. Ссыпалось. Феденьке на головушку. В летящих осколках он созерцал груди тети Виолетты. Первый пригодившийся презерватив. Ребристый. Свою съемную квартиру на Петроградке с окном в туман и дождь. Кабинетик размеров платяного шкафа, венчанный табличкой «Тризны Ф.М.».

Ни тоннеля. Ни света. Ни григорианского хорала.

«Skin to bone» 13— тоже неплохо. И элегантная маленькая чернота.

Квадрат. В конце, в конце концов, психотерапевт осознал, что рисовал Малевич — смерть в постмодерне.

***

«Классная» устроила экскурсию. Поездку. Пытку для робкого восьмилетки-аллергика, с которым добровольно не становятся в пару ни жирдяи, ни «ржавые», ни очкастые.

Владя прогулял школу. Мама разрешала филонить.

— Я рулет испеку, давай? — предложила она.