— Кайф, — кивнул юноша. — Я понял.

Сеня потерся мокрыми усами о щиколотку Вити.

Глава шестнадцатая. Парафилия и виктимблейминг

Владя планировал массовое убийство. Месть. Вендетту. Кару. Пока доктор балаболил. Очаровательный доктор с отполированными ноготками, ухоженной бородкой, татуировками и обволакивающим тембром голоса.

— … ваше состояние… швейцарские нейролептики… йога… пробежки… диета…

«Я привяжу его к спинке кровати. Сломаю кисти рук. По очереди зарежу перед ним его детей и их матерей».

Ему будет плевать. Его… надо пытать физически. Отсечь ухо. Часть ноги. Заразить рану бешенством. И тогда спрашивать с него и у него.

Почему? Не развёлся?

Он схохмит, загогочет, брызгая кровавой слюной. Боль не развяжет ему язык. Не ему. Он похвалялся, что неделю терпел — паяльник, утюг, без жратвы, сна, с оскорблениями. Теперь мучители — его бизнес-партнёры. Их он простил. Им он на юбилеи дарит коньяк «Талант Томаса Хайна» за миллион рублей, чучела носорогов, иконы тринадцатого века.

Он не объяснит, почему. Не развёлся.

Владя заплакал. Подъехал доктор на офисном кресле с колёсиками. От Федора Михайловича не пахло одеколоном, дезодорантом. Чтобы не провоцировать пациентов, могущих «спрыгнуть с ума» от любого триггера — задетого спускового крючка, а их, взведенных, множество. У психа в голове сотни подвешенных ружей…

— Владя. — Какое сопереживание! Как хочется ему поверить. — Я слушаю тебя.

— А мне нечего сказать.

***

Софушка оглядывалась на звезды. Их с Анфисой вели через церковный двор к укромному теремку. Справа чернели купола храма «Гладным сыти». Дым коптил темно-синее небо.

Пар в баньку! Веники, жопы, войлочные шапки… Пиво, раки. Блатняк, картишки. Члены.

Анфиса икала, спотыкалась: ее накачали алкоголем под завязку. Кнепер притворялась пьяной и покорной, весьма неумело. Но она подозревала — Селижоре похер. Он и его дружки трахнут и мертвую. Мимо семенили матушки в платочках. Софушка взывала к ним беззвучно, глазами: «по-мо-ги-те!». Они отворачивались. Они… злорадствовали? Потому что девицы в коротких платьях доигрались? Заслужили? У милосердия ведь ограниченный лимит. Наличествует фейс-контроль: оно распространяется исключительно на детей. Неизлечимо больных миленьких детей-отличников. Прочие жертвы чего бы то ни было — сами виноваты.

В предбаннике Георгию Семеновичу кланялся смазливый холоп. Принял-с пиджак, подал-с водочки.

— В душ, переоденьтесь. — Бандит хлопнул по заднице шатающуюся Анфису и потянулся к Софушке.

— Нет.

— Целку из себя не корячь! — Он обнажил в улыбке качественную металлокерамику. — Я смотрел в интернете твои фотки, сиськи твои с наколками. Ты шкура. На папаню твоего мне класть. В разных кругах вращаемся.

Она собиралась быть дерзкой, назвать отвратительного урода отвратительным уродом. Снести удары, даже умереть. Либо изобразить покорную овечку, а, когда он потеряет бдительность, откусить его орган — как в «Побеге из Шоушенка». Прибежит охрана, Софушка спрячется за тушу Селижоры и откроет огонь из его пистолета…

Она разревелась.

— Пожалуйста! Не трогайте нас! Пожалуйста!

Она упала перед ним на колени. Сопли надувались пузырями, лопались.

Георгий Семенович ненавидел бабьи истерики. Жены ему мало? Любовницы № 1 и № 2? Ноют, ноют. Придется брать вторую деваху, плоскую, вялую. «Мальвину» пущай Тутовкин оприходует. Ему нравятся молящие(ся) о пощаде.

Софушку заперли в чулане со швабрами и чистящими средствами. «Революционерка» высморкалась. Вдох — вы-ы-ыдох. Вдох — вы-ы-ыдох.

И приготовилась к борьбе с торговцем опиумом… для народа.

***

Федя очнулся на полу палаты. Медсестра Маша Михайловна хлопала его по щекам сухими ладошками.

— Парень — тю-тю! Шандарахнул вас, и — деру!

Мистер Тризны коснулся саднящей раны на затылке. Чем Влади его? Судя по разбросанным по всей палате осколкам — стаканом, который дипломированный архитектор утяжелил вывернутыми из кровати шурупами.

— Езжай, касатик. Селижора тебя накажет. Домой езжай! — наставляла Маша Михайловна. — В Москву вашу.

— Да, да… — Теодор написал Финку. — Спасибо. Только я не из Москвы.

***

ВВ не спал той ночью. Эля давно храпела под феназепамом. Волгина же терзали тяжкие думы. Двадцать лет назад он и Роб Недуйветер устроились на лесопилку. Деньги приличные, весело жить с пацанами в глуши. Купаться бегать на Лесное, ужинать шашлыками, бухать спирт. Его директор привозил, Владимстиславыч, у которого супруга завотделением работала. Больничку тогда еще не оптимизировали.

Рябиновка и клюковка на чистейшем медицинском. Банька. Чаек со смородиновым листом, разговоры и картишки. Владимстиславыча жена навещала их с Дуняшей, пациенткой. Дурой. Сиськи пятого размера, сарафан, голосок-колокольчик. Безотказная… Однажды утром она всплыла в озере лицом вниз. Кто ее? Не раскрыли. Свинарь, участковый до Финка, особо не выяснял, что случилось.

Волгин прислонился к стенке полыхающим лбом. Дуняшу пользовал он, Недуйветер, Селижаров. Что они с ней творили! С дурой. Госпадзе, памілуй!

***