Читаем Все смиренно полностью

Я пожимаю плечами.

— Лучше поздно, чем никогда.

Она улыбается.

— Наверно, ты прав, хотя когда будешь молиться Отче Наш, попроси немного пунктуальности. Я видела твоих родителей на ранней мессе, они выглядели серьезными, как всегда.

Я киваю. Потом поворачиваюсь к Ди и говорю:

— Долорес, это Сестра Беатрис, моя школьная учительница. Сестра Би, это Долорес Уоррен.

Сестра Би приветствует ее.

— Приятно познакомиться.

Ди машет.

— Привет.

Сестра Беатрис хмурит брови.

— Выглядит так, будто ты чувствуешь себя здесь неудобно, дорогая. Что случилось?

Ди занервничала.

— Я просто… Я не католичка. Нисколечко.

Сестра Би хлопает ее по плечу, и шепотом говорит ей.

— Все в порядке. Иисус тоже им не был.

* * *

Когда мы приезжаем в Центральный Парк, я достаю свою камеру и делаю несколько великолепных снимков Ди у фонтана. Потом еще немного снимаю природу — листья, которые срываются с деревьев. Потом я и Долорес лежим рядышком на одеяле на траве, прогретой солнышком осеннего дня. И мы обмениваемся вопросами — совершенно разными, не совсем уместными, но очень забавными, которые помогают хорошо узнать человека.

— Тебя когда-нибудь арестовывали? — спрашивает меня Ди, пока играет с пуговицами на моей фланелевой рубашке.

— Еще нет. А тебя?

Она улыбается.

— Арестовывали. Но никогда не предъявляли обвинений.

Потом она рассказывает, как она, ее кузен и Кейт попались, когда несколько часов катались в их местном зале для катания на роликовых коньках, куда они пробрались незаконно. Домой их тогда доставил городской шериф, и ее мама была не в восторге.

— Ты когда-нибудь занималась сексом в публичном месте? — спрашиваю я, отчасти потому что я любопытен… и отчасти с расчетом на будущее.

— Ммммм… публичное место, да — но не думаю, что нас кто-то видел тогда.

Я провожу рукой по ее волосам, солнечный свет отражается в ее красных прядях, делая их скорее огненными, чем золотистыми.

— Ты когда-нибудь занимался сексом на своем мотоцикле? — спрашивает она. И я надеюсь, что это тоже с расчетом на будущее.

— Да. И это не так легко, как ты думаешь. Но это то, что каждый должен попробовать, хотя бы раз.

Потом я спрашиваю:

— Какой у тебя любимый цвет? И какой кофе ты любишь?

— У меня нет любимого цвета — он меняется, в зависимости от настроения. И я не пью кофе. Я стараюсь держаться подальше от кофеина, это плохо для кожи.

Ди — гурман. Она упомянула о поездке на рынок в Бруклине, чтобы закупиться фенхелем и лемонграссом, и прочей ерундой, о которой я слышал только в ресторанах изысканной кухни, где вид блюда намного важнее, чем его вкус. У меня другие представления о хорошей еде. Но она клянется, что гранола ее приготовления на вкус совсем не как комбикорм.

— В твоей семье все набожные католики?

Я усмехаюсь.

— Набожный — слишком сильно сказано, но мы все ходим в церковь. — Я еще немного думаю об этом, потом говорю. — Ну, все из нас, кроме Дрю. Кроме свадеб и крещения, он добровольно не заходит внутрь церкви с тех пор, как мы были детьми.

Она поворачивается на живот, упираясь подбородком мне в грудь.

— Что же сделало его паршивой овцой? Он обнаружил у себя на скальпе татуировку шестиконечной звезды или что?

Я улыбаюсь, потому что уверен, что несколько наших посвященных в духовный сан учителей, были такого же мнения о нем.

— Нет, Дрю и Бог пошли разными дорогами, когда нам было где-то по десять лет. Это было в тот год, когда матери Стивена, Джейни, поставили диагноз — рак груди. Родители всех нас усадили, рассказали нам, что она больна, что она будет получать лечение, и что нам надо очень сильно молиться, что бы лечение ей помогло.

Дрю не очень хорошо воспринял новость. Он не помог понять почему, когда в мире столько всяких придурков, Бог послал неизлечимую болезнь кому-то такому хорошему, как Джейни. В общем, ей сделали химиотерапию, и постепенно у нее началась ремиссия. Но когда мы были в старшей школе, рак вернулся с новой силой и через несколько месяцев она умерла. Она была первой из тех, кого я знал, кто умер. Мои бабушки и дедушки умерли задолго до того, как я родился. Мои тети и дяди все еще живы, но Джейни ушла в возрасте тридцати девяти лет, даже будучи ребенком, мне казалась она молодой.

Уголки губ Долорес опустились в сочувствии.

— Но самое неожиданное случилось на ее похоронах. Отец Стивена, Джордж, был просто раздавлен. И, к сожалению, бесполезен. Все самое тяжелое легло на плечи Стивена. Он принимал важные решения, устраивал поминки. Ему было шестнадцать — незадолго до этого они начали встречаться с Александрой.

Я наблюдаю за тремя воробьями, которые летают с точной синхронностью, когда продолжаю предаваться воспоминаниям.