Читаем Все оттенки грусти полностью

– Что – все так? – рассмеялась я, и на моих губах появилась искренняя улыбка. – Я спросила, много ли ты выпил?

– Достаточно, чтобы это казалось реальным, даже слишком.

– Что слишком реально?

– Джейс! – заорал Брайс от барной стойки. – Джейс, ты пропустишь второй тайм!

Я повернулась в сторону Брайса, но Джейс схватил меня за руку, не обращая внимания на друга, и нежно сжал мои пальцы.

– Пойдем прогуляемся.

Стояло начало июля, ночной ветерок раздувал мои синие волосы. Клэр убедила меня в Париже сделать многослойную стрижку, и с тех пор она стала моей обычной прической. Мне только хотелось бы, чтобы мои локоны не лезли мне в глаза при каждом дуновении ветра.

– Ты замерзла? – спросил Джейс, оглядывая мой топик сверху вниз.

Когда я жила в Дублине, я сделала еще семь татуировок, и мое «лоскутное одеяло» на обеих руках оказалось почти законченным. Они теперь покрывали руки почти полностью. Другими словами, мои шрамы стали абсолютно незаметны. Иногда, иногда я почти забывала, что они там. Это было хорошо.

Я потерла свои бицепсы, пальцы прошлись по натянутой коже, где я когда-то наносила надрезы. Только теперь они оказались полностью скрыты – об их существовании не нужно знать никому, кроме меня.

Джейс знал, но, может, сейчас он был слишком пьян, чтобы помнить.

Я никогда не напьюсь так сильно, чтобы забыть.

– Сейчас большая влажность, поэтому нет, – ответила я и легко улыбнулась ему. – Как ты?

Он продолжал наблюдать за мной, словно я была зверем в зоопарке или самым великолепным существом, которое живет на земле. Должно быть, первое. Он всегда считал меня лишним грузом.

– Ты кажешься другой, – выдал он. – Не знаю, в чем дело, но ты просто… Прости, я все время смотрю на тебя. Прости.

– Все нормально.

Но это не было нормально. Я не хотела, чтобы он смотрел на меня, разбирал и анализировал, кем я теперь стала. Именно так он разрезал меня, вскрывал и вырывал мое сердце. Он видел меня насквозь.

– Я хотела сказать, что прошло больше года, – заговорила я. – Я надеюсь, что хоть немного изменилась.

– Париж пошел тебе на пользу, – объявил он, встречаясь со мной глазами.

«Проклятье».

Пошел он к черту.

Пошли ко всем чертям его дурацкая черная футболка, которая обтягивала его накачанные мышцы, его темно-синие штаны и его бейсболка приглушенного серого цвета.

Пошел ко всем чертям его внешний вид, его манера говорить, его гребаная улыбка и глаза, и походка, и голос.

Я ненавидела это все.

Я ненавидела это все, потому что не хотела признавать, что я любила это все. Ему оказалось так легко втянуть меня назад в свои сети. Он дернул за веревочку, а я с готовностью побежала.

Я ненавидела то, что год спустя могла погрузиться в свои старые чувства после одного-единственного взгляда Джейса Боланда, словно никогда и не уезжала.

– Как прошло? – спросил он. – Путешествие.

Я откашлялась, сбилась с шага.

– Хорошо, на самом деле хорошо. Я провела в Париже только пять месяцев, затем перебралась в Италию и Дублин.

– О, серьезно? Расскажи мне об этом.

И я рассказала, свободно и открыто. По ощущениям это напоминало глоток свежего воздуха, словно между нами все было нормально. Джейс задавал вопросы с искренним интересом, его блестящие глаза округлились и сияли. Он… Ему было не все равно.

Ему было не все равно.

В этом и состояла гребаная проблема.

Он смеялся так громко, что было слышно через две улицы, когда я рассказывала ему, как меня выгнали из Лувра за то, что фотографировала картину Ван Гога.

– Я просто ошиблась, честное слово, – защищалась я, прижимая раненую руку к сердцу. – Откуда мне было знать, что нельзя фотографировать фотографию?

– Картина не фотография, Блю. – Джейс вытер выступившую от смеха слезу и фыркнул, так ему было весело. – Это искусство.

– А фотография не может быть искусством?

– Картина и фотография – это разные вещи.

– О, не начинай, – с вызовом сказала я. – Разве не ты говорил мне, что красота везде вокруг нас, если только приглядеться?

Его взгляд смягчился.

– Как ты только помнишь это?

Я решила проигнорировать эти слова. Я знала, что если не проигнорирую, то они могут привести к большей откровенности, а я для разнообразия получала удовольствие от нашего остроумного подшучивания.

– Ну, я лично считаю красивой мою фотографию картины Ван Гога, – пошутила я, скрещивая руки. – Она, может быть, даже лучше оригинала.

– Значит, ты фотографировала?

Я кивнула.

– Сделала тонны снимков. – Я достала цифровую камеру из сумочки. – Хочешь посмотреть?

Его улыбка стала шире.

– На самом деле хочу.

Мы пересекли парк и уселись на скамье для пикника. Я понятия не имела, насколько далеко мы отошли от бара «Дикс», но мне было все равно. То, что я была вместе с Джейсом, заполняло дыру внутри меня. Я начала думать, что это никогда не изменится.

Прошло несколько минут, в течение которых Джейс рассматривал снимки у меня в фотоаппарате, комментируя виды: долины в Дублине, улицы Парижа и различную еду, которую я пробовала во время своих путешествий.

Мы смеялись над моими приводящими в смущение селфи (к счастью, их было всего несколько), и он уколол меня, спросив: