Читаем Все оттенки грусти полностью

Я тогда не знала, что у меня с ним осталось всего три года. Если бы знала, то, может, разбила бы второй фотоаппарат и третий или четвертый.

Или, может, я вообще отказалась бы от фотографирования.

Куда бы мы ни ходили, я брала с собой уродливый желтый прямоугольник и делала фотографии травы, неба, птицы на дереве или ребенка на качелях. Все является искусством в своем роде – если только открыть глаза, чтобы увидеть. В последнее время я была склонна держать их закрытыми.

Теперь единственным искусством, которое я знала, были картины в музеях, граффити на кирпичных стенах и татуировки у меня на коже. Я их прятала. Об их существовании знали только люди, с которыми я спала, а может, и они не знали. Обращали ли они внимание на что-то еще, кроме моего голого тела? Кроме обнаженки их вообще что-то интересовало?

В некотором роде я хотела их скрывать. Шрамы под черными чернилами больше не были частью меня – я приписала им новое значение. Эти татуировки стали единственным видом искусства, они напоминали мне, что искусство вообще существует, что это не только холсты и кисти. Они напоминали, что, может быть, внутри всего этого спрятана маленькая девочка с одноразовым фотоаппаратом, которая скучает по отцу.

По отцу, который не скучал по ней. Который не мог скучать по ней.

– Что означает красная точка? – спросила я, сглатывая воспоминания.

Мел улыбнулась.

– Это он. Белое вокруг него создает пространство между тем, чем он может управлять, и тем, чем не может. Он здесь в безопасности, в этом оттенке красного.

«Он здесь в безопасности, в этом оттенке красного».

Пара, стоявшая рядом с Мел и Джейсом, втянула их в разговор. Ко мне они не обращались. Я была на незнакомой территории. А они, казалось, вписывались: Джейс в своем изысканном одеянии и Мел с блестящими серебристыми ногтями.

Под моим тренчкотом скрывалось черное платье с воротником-хомутом, но мне было комфортнее, когда мое тело прикрыто, чтобы никто не мог увидеть определенные части меня.

Я сделала шаг в сторону от разговаривавшей компании, потому что не была включена в этот разговор, и шагнула к «Управлению хаосом».

Ни одна линия, ни один завиток, ни один острый край не касались красной точки. Красный оттенок являлся непроницаемым силовым полем, защищающим героя от внешнего мира. От боли, которая приходит извне.

В это мгновение я могла только молиться и гадать…

«Я когда-нибудь найду оттенок синего, оттенок себя?»

Четвертый курс,

шестая неделя – настоящее время

После того как я прогулялся по галерее, здороваясь со всеми друзьями Мел и потенциальными покупателями, я пригласил Блю в расположенную неподалеку пиццерию.

– Ты проголодалась, – скорее заявил я, чем спросил. – Должна была проголодаться.

По правде говоря, это я был голоден. Мел такая неуемная, такая общительная и беззаботная, а ее друзей можно считать ее отражением – они такие же жизнерадостные и полные жизни.

Я в такой сценарий не вписывался.

Моя жизнь была такой же пустой и полой, как и я сам.

– Ты предполагаешь, что я голодна, – заявила Блю, поплотнее заворачиваясь в свой тренчкот, она это делала так, словно заворачивалась в шарф.

– Что под ним?

– Под чем?

Я ущипнул ее за локоть и потер тонкую ткань между пальцами.

– Ты весь вечер его не снимала.

Если бы лампы в пиццерии не светили неоновым красным светом, я мог бы поклясться, что ее щеки приобрели вишневый цвет. Наверное, мне не следовало об этом спрашивать.

– Холодно, я понял.

На самом деле холодно не было, но на мне был лонгслив и штаны. Ложь была приемлема.

Я придержал перед ней дверь, позволяя ей пройти впереди меня. За ней тянулся запах ее духов. Уловив его, я замер на месте.

– Что это за духи?

Она повернулась, чтобы посмотреть на меня, ее карие глаза округлились.

– М-м, не думаю, что ты их знаешь.

– Хочешь поспорить? Это Her от Берберри.

Она уставилась на меня. Я уставился на нее.

– Откуда?

Классика. Гребаная классика.

Райли пользовалась теми же духами.

Я махнул рукой парню у кассы и открыл бумажник.

– Что желаете, сэр?

Блю сделала шаг вслед за мной и осматривала ряды выставленной пиццы, но ничего не говорила.

– Что ты хочешь?

– Ничего, – покачала головой она.

Я прищурился.

– Не возражаешь против пиццы с пепперони?

– Я не хочу есть.

Я снова повернулся к сотруднику пиццерии.

– Два куска пиццы с пепперони, пожалуйста.

Он ввел заказ в кассовый аппарат и назвал общую сумму. Если честно, я даже не посмотрел, просто приложил карту и увидел, что Блю уже сидит на высоком табурете.

Она казалась… выключенной из реальности. Грустной? Почти робкой? Нельзя сказать, что у меня накопился большой опыт общения с Блю, не так много времени я находился рядом, но это ее состояние совершенно точно было заметно.

– Все в порядке?

– Почему ты спросил про мои духи? – поинтересовалась она, резко поворачиваясь ко мне лицом. – Они плохие? Я слишком сильно надушилась?

«Вау, вау, вау».

– Блю, нет. – Я натянуто рассмеялся. – Нет, совсем нет. Просто знакомый запах.