Сон был темным и мутным, липким, как рыжая осенняя грязь. Саадар бежал, но не мог догнать кого-то очень важного, очень нужного, не мог ухватить край одежды, который все не давался в руки. Он увязал в сером песке, зыбучем песке пустыни Каш Имхар, а впереди мелькала чья-то темная высокая фигура, но песок уже забивал рот и уши, залеплял глаза…

– Остановись! Подожди! – срывал он голос.

Край синей одежды ускользал.

– Вернись!

Все крутилось и смазывалось, и так страшно было не успеть, не догнать!

Человек, скользивший впереди, вдруг остановился, медленно обернулся…

Безликий. Фигура и платье женские, но вместо лица – черный провал, воронка, живая, шевелящаяся тьма.

Саадар рванулся вперед – и сел, ошалело глядя в пространство. Опять эти поганые сны! Он хватал ртом спертый и душный воздух, который вонял свечным салом, грязной соломой, кошками, мочой и потом – хуже, чем в казарме.

Сердце колотилось так, будто он многие мили бежал с тяжеленной поклажей и без отдыха. Едкий пот заливал глаза, затылок неприятно взмок.

Густую темноту вокруг уже развела мутноватая водица утра – из щелей между ставнями сочился по капле слабенький свет.

Все вокруг еще спали – кто на лавках, кто вповалку прямо на полу. Кто-то чихал, кто-то кашлял и ворочался во сне, кто-то с надрывом храпел. Саадар спохватился: не умыкнули пожитки? Он, конечно, на мешок лег для верности, но воровское племя знал хорошо. Мешок за ночь никому не приглянулся, и Саадар немного успокоился.

Тильда спала рядом. У него аж сердце защемило от того, как она съежилась во сне, подтянув колени к подбородку, одной рукой обнимая сына. Будить ее, тревожить сон не хотелось.

Саадар смотрел на руки Тильды, на потрепанную одежду, на драный соломенный тюфяк… Она ведь и слова ни разу не сказала, ни разу не пожаловалась. Только Саадар понимал, что привыкла-то она к другому, к тому, чего он и не знал никогда – или забыл уже в бродячей неустроенной жизни: к чистой одежде, горячей еде, мягкой постели, огню очага по вечерам, купальням. К дому, где все разумно и ладно.

Так хотелось обнять ее… прижать к себе. Крепко-крепко. Чтобы ей наконец-то стало тепло и спокойно, чтобы была у нее надежда, но… Что, кроме собственного тепла, сможет дать ей он?

Не удержался, дотронулся до щеки. И руку тут же отнял, будто ударило – испугался. Проснется ведь. А он стоит над ней – страшный. Отвернулся. И тут же спохватился – что это он, раскис совсем? Время ждать никого не будет, и монеты в мешке не заведутся сами по себе.

Он укрыл Тильду и Арона своим одеялом и вышел в стылый утренний сумрак.

Сегодня будет длинный и очень тяжелый день.

Солнце вставало где-то далеко за городом, и уже поднялись мелкие лавочники, разносчики, торговцы всякой ерундой.

Из подворотни выбрела высокая тень. Саадар пригляделся: женщина. Вышла на свет – и оживилась, зазывно улыбнулась, зябко поводя оголенным плечом, с которого спала яркая накидка, качнула бедрами умело и соблазнительно…

Раньше он бы сказал: «Пойдем», – и она покорно пошла бы следом. Простодушно доверилась. Или же он взял бы ее силой – и такое раньше бывало. Как поется в песне, «всегда любили девушки военных»…

Раньше бы он развлекся с этой рыжей – отчего ж нет?.. Она молодая, с лица, правда, рябовата, но все зубы целы, грудь высокая…

– Добрый господин наверняка прозяб на таком холоде, – мурлыкнула рыжая. У нее был глуховатый, но глубокий, манящий голос и южный выговор. Как мед, как тягучая нуга – никакого сравнения с шершавым металлом голоса госпожи Элберт!

– У меня постелька теплая, да и я горяча. – Рыжая подмигнула заговорщицки. – Я люблю больших… сильных. Таких, как ты.

Пойти ли за рыжей? Мгновение Саадар колебался. Что она там плетет насчет постели? Наверняка снимает угол в какой-нибудь тесной дыре, клоповнике, кишащем тараканами и людьми.

Раньше его мало заботили такие вещи. Но сейчас на него вдруг накатило мутное вязкое отвращение. Не так. Не здесь. Не с этой женщиной.

– Иди своей дорогой, – буркнул Саадар.

А рыжая все продолжала идти следом, приговаривая нежные слова. Саадар не выдержал, обернулся.

– Сказал – ты мне не нужна.

Он знал мудрых женщин, желанных женщин, но ни одна из них не тронула его сердце, не восхищала его так откровенно, ни с одной из них он не говорил ночь напролет, просто держась за руки, просто глядя в небо, полное звезд. Ни одну из них не хотел он похитить, спасти, так, чтобы вытащить из сердца больную занозу прошлого.

– Неужто нехороша? – Рыжая вздернула подбородок, явно подражая найрэ. – Или господин слишком разборчив? Поверь, я-то смогу дать тебе все, что не…

– Оставь меня! – рыкнул Саадар.

Она остановилась в паре шагов. Продолжая улыбаться, медленно повернулась к нему спиной и вдруг – он не заметил, как так вышло, – задрала на самую голову единственную юбку и показала зад. И сложила пальцы в неприличный жест.

– Ну и катись в жопу, сукин сын!

Ничего не скажешь, день начался хорошо.

16

Арон сидел на камне, ждал отлива, который все не начинался, болтал ногой и напевал: