Читаем Время не лечит (СИ) полностью

И дерево, у которого Домерик привязывал свою лошадь, стало высоким, обзавелось широкой развесистой кроной. Рамси сорвал с него яблоко, привлеченный ярким розовым боком, вонзил в него зубы, но, скривившись, выплюнул кислятину, и забросил огрызок куда-то за спину. Яблоко было совсем незрелым, лето еще только начиналось.

Пока остальные еще подъезжали к мельнице, Рамси открыл низкую рассохшуюся по углам дверь в кухню, и вошел, сильно наклонившись, чтобы избежать удара о притолоку. Внутри тоже ничего не поменялось. На кухне, за низким тяжелым столом темного дерева, уставленным посудой, сидела мать. Постаревшая, располневшая, но все еще красивая — светлые волосы, румяные щеки. Рядом с ней на лавке сидел широкоплечий пузатый мужик и лапал ее за коленки. Гостей тут явно не ждали.

Рамси намеренно с силой хлопнул дверью, и оба уставились на него. Мужик было стал подниматься из-за стола с недовольным видом, но увидел под черным кожаным камзолом розовый дублет с бордовой атласной отстрочкой и остановился. А когда разглядел ободранного человека на груди — упал обратно на лавку, как подкошенный, стал открывать и закрывать рот, словно рыба, вытащенная на сушу.

А мельничиха лишь слегка приподняла бровь.

— Ты, — Рамси указал на мужика пальцем, затянутым в тонкую перчатку из черной кожи, — пошел вон.

Тот молча встал и, не решаясь повернуться к Рамси спиной, попятился, кланяясь, к выходу. Мельничиха, медленно поднимаясь из-за стола, уперла руки в бока.

— В Винтерфелле своем командовать будешь. Это моя мельница, и я тут буду решать, кто уходит, а кто остается. Сто лет свою рожу прыщавую сюда не показывал, а тут нате вам, заявился и давай порядки свои наводить!

Мать медленно закипала, голос ее становился все громче, а интонации все выше и истеричней. Как всегда.

— Заткнись, — мирно ответил ей Рамси. — Сядь и прекрати орать.

— Ты пропал на долгие годы! Я узнавала о тебе лишь из слухов, что привозили крестьяне из замка или приезжие торговцы. Нехорошо, Рамси. Я твоя мать, я тебя родила и вырастила.

Он сдернул с себя плащ с меховой оторочкой и сел на лавку напротив матери. Поморщился, заглянув в кружку мужика, где на дне еще плескалось мутное пиво, и брезгливо отодвинул ее в сторону.

— Налей мне пива. Свежего. Только без грибов своих, или что ты там Домерику подсыпала.

Мельничиха гневно фыркнула, но принесла ему большую деревянную кружку, до краев наполненную густым темным пивом, источавшим соблазнительный аромат душистого хмеля и свежего хлеба.

— И что тебя сюда принесло?

— Не знаю, — честно ответил Рамси. — Захотелось снова тут побывать.

— Только не говори, что соскучился.

— Не буду.

Рамси молча разглядывал мать, а она — его. У нее появились морщины около рта, под глазами пролегла тонкая сетка, подбородок расплылся и потерял былую четкость очертаний.

— Я к отцу еду. Его толстуха снова родила, на этот раз двух девок разом.

Мать громко хмыкнула и отхлебнула из своей кружки.

— Ты до сих пор его единственный наследник?

— Боги тоже любят пошутить.

— У тебя есть дети?

— Сын. Я везу его в Дредфорт, пора показать его деду.

— Приведи, я хочу посмотреть.

Рамси залпом допил кружку и вышел. Вернулся он, ведя за ручку мальчика лет пяти с прямыми темно-каштановыми волосами и почти бесцветными светло-серыми глазами, внимательно и с любопытством разглядывающими все вокруг.

— Познакомься, сын, это твоя бабушка.

Мальчик посмотрел серьезно, склонил голову в приветствии и сказал:

— Здравствуйте, леди-бабушка.

Рамси хмыкнул, некрасиво задрав губу.

— Никакая она не леди.

Мельничиха разглядывала мальчишку, не обращая внимания на слова сына.

— Да, глаза у вас у всех одинаковые, — неприязненно сказала она. — Как тебя зовут, мальчик?

— Теон, миледи. Теон Болтон.

— Теон?

Она подняла удивленный взгляд на Рамси. Тот еле сдержался, чтобы не прикусить губу.

— Странное имя. Я слышала, что так звали Грейджоя, принца Железных Островов, которого ты захватил в Винтерфелле и отрезал ему руки, что ли…

Где-то в животе ёкнуло, и Рамси окаменел лицом. Столько лет прошло, но он до сих пор не мог спокойно слышать, как кто-то называл имя Теона Грейджоя. Рамси казалось диким, что кто-то еще может думать о нем, говорить о нем. Рамси считал, что никто кроме него самого не имеет на это права. Рамси всегда хотел, чтобы Теон принадлежал ему, весь, целиком, со всеми своими потрохами, неверной душой и отзывчивым, податливым тонким телом. И теперь даже воспоминания о Грейджое не принадлежат ему одному. Иногда он жалел, что назвал сына Теоном. Но с рождением сына у него появился повод произносить это имя так часто, как ему хотелось. Имя, вызывающее горечь морской соли на губах. Имя, заставляющее сжиматься от глухой темной тоски сердце.

— Не руки. Пальцы.

— Зачем?

Рамси пожал плечами. Разве это можно ей объяснить?