Иногда по ночам, когда я не могу уснуть, я лежу в постели и играю в ту игру, которой научила меня Минерва: прокручивать в памяти тот или иной счастливый момент из прошлого. Но сегодня я и так занималась этим полдня, поэтому решаю подумать о том, что ждет меня впереди.

Например, о призовой поездке этого года, которая снова у меня уже почти в кармане.

Босс постоянно намекает:

– Послушай, Деде, туристические буклеты не врут. У нас тут настоящий рай. Не нужно ехать далеко, чтобы хорошо провести время.

Пусть даже не пытается дешево отделаться! Если я снова выиграю призовую поездку, я буду добиваться того, чего на самом деле хочу. Я скажу ему:

– Я хочу поехать в Канаду посмотреть на листья.

– Листья? – так и вижу, как босс натягивает профессиональную маску вежливого изумления. Он надевает ее, разговаривая с tutumpotes[282], когда они торгуются, желая купить полис подешевле: «Никаких сомнений, дон Фулано, ваша жизнь стоит намного больше».

– Да, – скажу я, – листья. Я хочу увидеть кленовые листья. – Но я не собираюсь ему сообщать, зачем мне это понадобилось. Тот канадец, с которым я познакомилась в прошлом году во время призовой поездки в Барселону, рассказал мне, почему у них в Канаде листья становятся красными и золотыми. Он взял мою руку, будто это был лист дерева, раскрыл ее тыльной стороной вниз и расправил пальцы. Он показал мне несколько линий на моей ладони.

– У них в прожилках концентрируется сахар, – сказал он, и я почувствовала, что моя решимость держать дистанцию тает буквально на глазах, как сахар в прожилках листьев. Лицо у меня пылало. – Эта сладость и заставляет их гореть, – сказал он, глядя мне в глаза, и улыбнулся. Он сносно говорил по-испански, достаточно хорошо, чтобы выразить то, что хотел. Но страх во мне еще был слишком силен, чтобы так смело вернуться к прежней себе. Когда он закончил объяснение, я убрала руку.

Но в моей памяти это уже произошло: я стою под этими пылающими листьями – я воображаю их в виде огненных деревьев, потому что ни разу в жизни не видела сахарные клены, о которых он говорил. Он фотографирует меня, чтобы я могла показать снимок детям и доказать, что такое бывает – да, даже с их старой мамой Деде.

Эта сладость и заставляет их гореть.

* * *

Обычно по ночам, начиная погружаться в сон, я слышу их.

Иногда я лежу и жду их, балансируя на самом краю забвения, будто их прибытие – сигнал о том, что можно засыпать.

Скрип деревянного пола, порыв ветра в кустах жасмина, глубокий аромат земли, крик ночного петуха.

И вот раздаются мягкие шаги призраков, настолько неуловимые, что я могла бы принять их за собственное дыхание.

Их поступь разнится, будто, даже став призраками, они сохранили особенности личности: Патрия вышагивает размеренно, Минерва нетерпеливо семенит, Мате игриво бежит вприпрыжку. Они слоняются по дому, задерживаясь у некоторых предметов. Сегодня Минерва точно будет долго сидеть возле своей Мину и впитывать музыку ее дыхания.

Иногда по ночам, когда меня что-то беспокоит, я не могу уснуть вплоть до самого момента их приближения. И тогда я слышу что-то еще. Жуткий скрип сапог для верховой езды, от которого мороз по коже, удар хлыста, властный шаг, заставляющий меня окончательно стряхнуть дрему и включить свет во всем доме. Единственный надежный способ прогнать зло восвояси.

Но этой ночью в доме тише, чем когда-либо.

«Сосредоточься, Деде, – говорю я, ощупывая пустоту слева. Теперь это мой привычный жест. Я называю его присягой на верность всему, что потеряла. Под моими пальцами бьется сердце, как дикий мотылек в абажуре. – Деде, сосредоточься!»

Но я слышу лишь собственное дыхание и благословенную тишину тех прохладных, ясных ночей, когда мы всей семьей сидели под мексиканской оливой, пока кто-то не нарушал тишину, заговорив о будущем. Я вижу их всех там, в своей памяти: неподвижные, как статуи, мама и папа, и Минерва, и Мате, и Патрия. И я думаю: кого-то не хватает. Я пересчитываю их дважды и наконец понимаю: не хватает меня, Деде. Не хватает сестры, которая осталась в живых, чтобы рассказать эту историю.

<p>Послесловие</p>

Шестого августа тысяча девятьсот шестидесятого года моя семья прибыла в Нью-Йорк, сбежав от режима Трухильо. Мой отец участвовал в подпольном заговоре, который был раскрыт СВР – знаменитой тайной полицией Трухильо. В печально известной камере пыток тюрьмы «Сороковая» (La 40) заключенные рано или поздно начинали выдавать имена своих товарищей, так что наш арест был лишь вопросом времени.

Спустя примерно четыре месяца после нашего побега на одинокой горной дороге по пути домой были убиты три сестры, которые тоже участвовали в подполье. Они возвращались со свидания с мужьями, которых намеренно перевели в отдаленную тюрьму, чтобы женщины были вынуждены совершить это опасное путешествие. Четвертая сестра, которая не поехала с ними в тот день, осталась в живых.