Читаем Время бабочек полностью

Мама продержалась двадцать лет. Если я не оставалась у нее ночевать, то навещала ее первым делом утром и всегда приносила орхидею из своего сада для девочек. Мы с мамой вместе воспитывали детей. Мину, Манолито и Раулито жили в основном у нее. Жаклин, Нельсон и Норис – у меня. Не спрашивайте, почему мы их так поделили. На самом деле все было не так строго. Они постоянно перемещались из дома в дом, у них были сезонные предпочтения, но я говорю о том, где они чаще всего ночевали.

Как нелегко маме было с внучками-подростками! Она жаждала запереть их в четырех стенах, как монашек, она постоянно всего боялась. И в первую очередь повод для беспокойства давала ей – как и мне – Мину. В свои нежные шестнадцать лет она одна уехала учиться в Канаду. Потом – на несколько лет на Кубу. ¡Ay, Dios![276] Мы прикололи ей на грудь достаточно virgencitas[277] и azabaches[278] и повесили ей на шею достаточно скапуляриев, чтобы отпугивать мужчин, которые всегда имели виды на эту юную красавицу. Помню, как Мину рассказывала мне, как они впервые «сошлись» с Доротео – так она это назвала. Я, конечно, под этим эвфемизмом вообразила себе постельную сцену. Но он стоял, держа руки под мышками, будто вовсе не собирался поддаваться ее очарованию. В конце концов она спросила:

– Доротео, что не так?

И он ответил:

– Мне кажется, я оскверню национальный флаг.

И он был в чем-то прав. Только представьте себе: дочь двух национальных героев.

– Мне нравится этот молодой человек, – сказала я Мину.

Но мама была совсем другого мнения.

– Будь умной, как твоя мать, – твердила она. – Учись, а выйти замуж успеешь, когда станешь старше.

Тут на меня нахлынули воспоминания о том, какую непростую жизнь мама устроила Минерве, когда та поступила именно так.

Бедная мама, на своем веку ей пришлось столько всего похоронить – включая собственные идеи. Как я уже говорила, она продержалась целых двадцать лет. Она словно выжидала, пока у внучек не пройдет опасный подростковый период, прежде чем бросить их на произвол судьбы.

И вот одним январским утром четырнадцать лет назад я вошла к ней в спальню и увидела, что она лежит с четками в руках, тихонько, будто молится. Я приблизилась, чтобы убедиться, действительно ли она умерла. Так странно: ее смерть казалась какой-то ненастоящей, слишком непохожей на другие, слишком спокойной, без ярости и насилия.

Я вложила ей в руки орхидею, которую принесла девочкам. Я знала: если проклятая судьба не заставит меня пережить еще и своих детей, то это последняя большая потеря в моей жизни. Между мной и темными закоулками впереди нет больше никого – я следующая.

Таков полный список моих потерь.

Я обнаружила, что мне становится легче, если я их пересчитываю время от времени. Веду им учет, так сказать. Когда я это делаю, то задаюсь вопросом: а может, это и не потери? Может, неправильно так их называть. Мужчины, дети, я сама. Мы пошли каждый своим путем, мы стали собой. Именно так. Возможно, это и означает быть свободным народом и мне остается только порадоваться?

* * *

Не так давно на приеме в честь девочек я встретила Лио. В отличие от Мину, я все эти чествования не приветствую. Но все равно всякий раз заставляю себя туда идти.

Только вот если я узна́ю, что там будет он, я не пойду. Я про нашего нынешнего президента, который стал марионеткой еще в день убийства девочек.

– Ай, Деде, – иногда пытается переубедить меня кое-кто из знакомых. – Оставь это в прошлом. Сейчас он старый слепой человек.

– Он был слеп, когда мог видеть, – огрызаюсь я. Но от одной мысли о том, чтобы пожать эту рябую руку, у меня вскипает кровь.

На большинство событий я все-таки хожу. «Это ради девочек», – всегда говорю я себе. Иногда перед тем, как сесть в машину, я позволяю себе глоток рома – недостаточно даже для самого никудышного скандала, просто чтобы слегка сгустились грозовые тучи на сердце. Люди будут спрашивать о том о сем – с благими намерениями, но все же лезть пальцами туда, где все еще саднит. Люди, которые держали рот на замке в то время, когда малейший звук со стороны каждого прозвучал бы громогласным хором, который мир не смог бы проигнорировать. Люди, которые когда-то водили дружбу с дьяволом. Люди, которые пытались спасти свою шкуру, строча доносы на других, до тех пор пока мы все вместе не стали одной большой гнилой трусливой семьей.

Вот поэтому я и позволяю себе глоток рома.

На этих приемах я всегда стараюсь занять место поближе к выходу, чтобы уйти пораньше. Вот и в этот раз я уже собиралась было ускользнуть, как вдруг ко мне подошел какой-то пожилой мужчина. Под руку с ним шла красивая женщина с открытым дружелюбным лицом. «А у старого дурака губа не дура, – подумала я. – Завел себе на старости лет молодую медсестричку».

По привычке, выработанной на таких сборищах, я подаю ему руку. А мужчина вдруг протягивает ко мне обе руки и сжимает в них мои.

– Деде, caramba![279] Неужели ты меня не узнаешь?

Он крепко держит мои руки в своих, а молодая женщина рядом расточает улыбки. Я снова бросаю на него взгляд.