Читаем Войны Роз полностью

Такие люди, с их связями среди местного дворянства, сочетанием покровительства и господства, обозначенного современным той эпохе термином good lordship — «доброе лордство», в немалой степени обеспечивали провинции мир и спокойствие. Новоиспеченный лорд Гастингс в течение двадцати двух лет на территории по крайней мере пяти округов скрепил печатью договоры с не менее чем восьмьюдесятью восьмью подданными различного происхождения — от двух других пэров до простых рыцарей и сквайров. Благородная свита, фаворитизм, другими словами, «феодализм выскочек», который так часто осуждался как явное зло, были обязательной частью правления Йорков и Тюдоров. Недостаток сил правопорядка и регулярной армии восполнялся личными союзами между лордом и другими людьми, которые применялись подобно договорным положениям лорда Гастингса по принципу «как велят закон и совесть» и были весьма существенны для сохранения мира в провинции^{28}. Говоря по правде, зачастую именно закона и совести заметно недоставало в этих отношениях. Магнату необходимо было давать полную волю в его собственной вотчине; в обмен на преданность правительство закрывало глаза на его демарши.

Потенциальные успехи или неудачи системы зависели от личности короля и от того, мог ли он сохранять равновесие между вздорными вельможами, слишком влиятельными, чтобы не обращать на них внимания, не задевал ли он их интересов, беря под свое управление чрезмерное количество земельных, человеческих и денежных ресурсов, и был ли он способен, вообще говоря, следить за тем, чтобы они действовали во благо страны и на пользу своему государю.

Видимо, Генрих VI не сумел этого. На протяжении всего Средневековья и вплоть до начала правления Елизаветы I монархи и Королевский совет потратили массу времени на урегулирование личных и территориальных проблем своих высокопоставленных подданных^{29}. «Феодализм выскочек», отдав силовую составляющую власти на откуп магнатам, несомненно развязал им руки для того, чтобы, пользуясь нерешительностью характера Генриха и будучи свободными от такого традиционно сдерживающего фактора, как королевское наказание, они могли разрешать свои ссоры vi et armis (военным путем). Поэтому в 1440-х и 1450-х гг. все большая и большая часть знати для улаживания своих проблем прибегала к насилию. Груз ответственности за деградацию общественной жизни и в конечном счете полная потеря доверия, приведшие к внезапному поражению в Столетней войне, легли на правительство, что дало Ричарду Йорку возможность противопоставить свои притязания на трон основанному на давнем обычае праву дома Ланкастеров. Примечательно, что даже в этих условиях на всем протяжении 1450-х, когда бы Йорк ни пытался силой завладеть троном, лишь незначительная часть аристократии поддерживала его. Необузданные и воинственные без меры, склонные хвататься за оружие всякий раз, чтобы уладить собственные ссоры, они не были готовы перейти грань, которая отделяет насилие от измены. Возможно, главный соперник Йорка Сомерсет и не был популярен, но не существует и никакого свидетельства того, что Йорка очень любили. Программа Йорка, если это можно так назвать, была программой честолюбивого магната, а не партии. Конечно, в 1450-х гг. аристократия не была разделена на сторонников Йорков и Ланкастеров. Возможно, большее количество людей, чем нам известно, поддержало недовольство Йорка, и их симпатии к нему могли расти, поскольку в конце 1450-х гг. поддержка династии Ланкастеров уменьшилась — еще до того, как стало ослабевать влияние ее двора. Тем не менее только после того как в 1459 г. Йорка лишили прав в Дьявольском парламенте, его начинает поддерживать хоть сколько-нибудь значительная часть знати. Даже тогда на первых порах они все, включая самых близких друзей Йорка, не осознавали, что он планирует восстановить свое потенциальное право на корону.

Дискуссии в парламенте 1460 г. демонстрируют прежде всего нежелание принимать требования герцога и невозможность мирного их отклонения. Сам Йорк никогда не был способен свергнуть Генриха VI: он был вынужден пойти на компромисс, по которому признавался наследником Генриха. Несколькими месяцами позже всего лишь часть сторонников Йорка, число которых выросло после 1459 г., провозгласила королем Эдуардом IV его сына — на это их подвигли скорее отчаянные обстоятельства, которые сложились вследствие изоляционистской политики Йорка, чем убеждение и желание поддержать его^{30}.