Читаем Ветер над яром полностью

— Жаль Скроча, — сказал Филипс. — Кстати, его не имели права привлекать экспертом. Вот так получается, когда секретность переходит определенный предел. Правая рука не знает, что делает левая…

* * *

Сточерзу очень не хватало Скроча. Не только как коллеги, но как друга. Он дал себе слово закончить работы по запирающему гену, но для этого нужны были время, оборудование, люди. Второе и третье у Сточерза было, не хватало времени.

Исследования Скроча продолжались в других лабораториях. Удалось доказать, что если извлечь запирающий ген из цепочки ДНК, молекула перестает существовать как потенциальный источник жизни. Некоторое время она остается такой же сложной, но потом — через пятнадцать — семнадцать часов — распадается на части, будто запирающий ген обладал странной химической особенностью, действовавшей на все связи в молекуле. В лаборатории Шевалье близ Парижа пытались хотя бы переместить ген в другую область двойной спирали. Из этого тоже ничего не получилось.

Два направления в науке, как показали системные исследования, в будущем могли стать важнейшими. Сами члены Комитета тоже в конце концов пришли к этому заключению.

Первое — доказательство того, что запирающий ген кодирует именно агрессивность. Результат неожиданный для генетиков, хотя мысль о том, что без агрессивности нет эволюции, была далеко не новой. Даже и не старой, а скорее древней. Эта заезженная в веках философская концепция не нравилась никому в Комитете. Но критерий “нравится — не нравится” в данном случае к делу не относился. Факт был подтвержден во многих лабораториях.

И второе перспективное направление — исследование возможности менять по своему усмотрению мировые постоянные: тяготения, Планка, тонкой структуры, даже скорость света. На первый взгляд, это выглядело химерой. Не для Льюина, конечно, который уже лет десять занимался теоретическими исследованиями по этой проблеме. Но чтобы убедить остальных членов Комитета, что именно работа над этой умозрительной задачей даст ключ к созданию будущего оружия, потребовалось немало времени. Семь месяцев.

Весной 2002 года анкетирование вступило в решающую фазу, а систематизация научных идей, блестяще проведенная экспертными группами, не подозревавшими об истинной цели своего анализа, практически завершилась. Только тогда члены Комитета решили, что оружием будущего, скорее всего, станет изменение мировых постоянных. Очень далекая перспектива — на сотню — другую лет, не раньше. Но совершенно необозримая по своим возможностям.

Льюин ликовал — его идея. Научная интуиция не подвела — это прекрасно. Прескотт, исчезнув на неделю, принес затем жуткий фантастический опус, в котором описал войну, где страны изменяют мировые постоянные на территории друг друга. И в космосе, конечно. В десятки раз увеличивают постоянную тяготения, и сила тяжести совершает то, что не под силу никаким ядерным бомбам. Все — в порошок. И никакого радиоактивного заражения. Уменьшение в десятки раз постоянной Планка. Изменяются размеры атомов, частоты излучения, мир становится попросту другим. Достаточно и секунды, чтобы в зоне поражения не осталось ничего не только живого, но хотя бы сколько-нибудь сложного по структуре. Сточерз был так подавлен нарисованной картиной, что предложил передать повесть Прескотта Филипсу с минимальными комментариями. Все и так было ясно.

Во время обсуждения решили этого не делать. Воспротивился Прескотт, заявив, что хочет написать и опубликовать роман-эпопею. Нечто вроде “Войны миров” Уэллса или “Основания” Азимова. Предупреждение человечеству.

— Ничего не выйдет, — сказал Льюин, перелистывая рукопись. — После того, как Филипс получит наш доклад, все это станет секретной тематикой. Вас манят лавры Картмилла с его “Новым оружием”? Разница в том, что это, — он поднял рукопись над головой, — просто не издадут.

Символическим жестом Льюин положил рукопись на решетку электрокамина.

— Рукописи не горят, — кисло усмехнулся Прескотт, — так написано в одном русском романе…

* * *

Льюин считал себя человеком не храбрым. Ни в жизни, ни в науке. Он даже с обществом “Ученые за мир” сотрудничал потому (и сам в это искренне верил!), что был трусом. Он боялся мучительной смерти от лучевой болезни, от холода ядерной зимы, от всего того, что даст война. В свое время он стал теоретиком потому, что панически боялся любой действующей установки. Ему казалось, что аппаратура вот-вот взорвется, даже если это был настольный осциллограф. Никто не подозревал об этом свойстве его характера.

Льюин заставлял себя забывать о страхе. О страхе перед авторитетами, например. Когда была создана единая теория элементарных частиц, Льюин заставил себя работать над еще более фантастической задачей: изменением мировых постоянных. Эксперименты здесь были очень хилыми, надежность их оставляла желать лучшего. Но теоретически Льюину удалось, комбинируя кварки разных цветов и запахов, построить модель эксперимента, при котором менялось значение постоянной тяготения.