Они молча сидели до тех пор, пока служанка не появилась с подносом, на котором стояла одна рюмка коньяку.

— Извините, комиссар, но я совсем не пью, — произнес профессор.

Глава 9

Мегрэ, медленно потягивая коньяк и глядя прямо в лицо профессору, который, в свою очередь, так же внимательно рассматривал его, произнес:

— Консьержка, если не ошибаюсь, тоже вам обязана? Не так ли? Кажется, вы спасли жизнь ее сына?

— Я не нуждаюсь в их признательности.

— И тем не менее она предана вам и, как и Люси Деко, готова даже на ложь, только бы у вас не было неприятностей.

— Вполне возможно. Приятно считать себя героем.

— Вы, профессор, не ощущаете ли себя одиноким в том мире, в котором вы живете?

— Человеческое существо по своей природе вообще одиноко, чтобы об этом ни говорили. В этом я глубоко убежден. Достаточно один раз принять это — и примиришься с этим навсегда.

— Вы боитесь одиночества?

— Это не то одиночество, которое я имел в виду. Тут, скорее, подходит определение «тоска». Да, я не люблю оставаться один в квартире или в машине. Речь идет об одиночестве физическом, а не моральном. Умный и интересный человек никогда не чувствует себя одиноким наедине с самим собою.

— А как вы относитесь к смерти?

— Мне безразлично, мертв я или нет. Я равнодушен к смерти как к таковой. Но я ненавижу смерть за то, что она позволяет себе делать с человеком. В вашей профессии, комиссар, вы с ней встречаетесь так же часто, как и я.

Профессор прекрасно понимал, что это было его уязвимое место. И этот страх умереть в одиночестве был его маленькой человеческой слабостью, делавшей Гуэна, несмотря на все его величие, обыкновенным человеком, простым смертным, как и все. Но он не стыдился этого.

— После последнего сердечного приступа я почти никогда и нигде не бываю один. С медицинской точки зрения, это совершенно не нужно. И пусть это покажется странным, но простое присутствие человека рядом меня успокаивает. Однажды, когда я был в городе один и почувствовал недомогание, то я сразу вошел в первый же попавшийся бар.

Именно в этот момент, когда профессор наиболее открылся комиссару, Мегрэ задал вопрос, который он уже давно держал наготове:

— Как вы повели себя, когда заметили, что Луиза беременна?

Профессора удивил не сам вопрос и даже не то, что его об этом спросили. Его удивило, что сам этот факт может иметь для кого-то значение.

— Никак, — просто ответил он.

— Она вам говорила об этом?

— Нет. Думаю, что она и сама еще не знала.

— Она узнала об этом в понедельник около шести. Вы ее видели позднее, она вам ничего не сказала?

— Только то, что неважно себя чувствует и хочет прилечь.

— Думали ли вы, что ребенок от вас?

— Ничего такого я не думал.

— У вас никогда не было детей?

— Насколько я знаю, нет.

— А желания иметь ребенка никогда у вас не возникало?

Ответ профессора Гуэна шокировал комиссара, который вот уже тридцать лет очень хотел стать отцом.

— А зачем? — вопросом на вопрос ответил профессор.

— Да, действительно!

— Что вы хотите этим сказать?

— Ничего.

— Люди, не имеющие никаких серьезных интересов в жизни, воображают, что ребенок придаст их существованию какое-то значение, что они станут полезными и что после них что-то останется. Ко мне это не относится.

— Не думаете ли вы, принимая во внимание ваш возраст и возраст вашего молодого соперника, что Лулу могла серьезно считать, будто бы ребенок от Пьеро?

— С точки зрения медицины, это несерьезно.

— Я говорю лишь о том, что могла подумать она.

— Возможно.

— Не было бы это достаточным поводом, чтобы покинуть вас и уйти к Пьеро?

— Нет, — ни минуты не колеблясь, ответил профессор тоном человека, глубоко убежденного в своей правоте. — Она наверняка постаралась бы уверить меня, что ребенок мой.

— И вы бы его признали?

— Почему бы и нет?

— Даже сомневаясь в своем отцовстве?

— Какая разница. Ребенок есть ребенок.

— И вы бы женились на матери ребенка?

— Я не видел бы в этом никакого смысла.

— Как, по-вашему, Лулу попыталась бы женить вас на себе?

— Даже если бы и попыталась, у нее ничего бы не вышло.

— Потому, что вы бы не оставили жену?

— Просто я считаю все эти осложнения излишними и смешными. Я говорю все это совершенно искренне, поскольку считаю вас человеком, способным меня понять.

— Вы говорили об этом со своей женой?

— В воскресенье, после обеда, если не ошибаюсь. Да, в воскресенье. После обеда я был дома.

— А почему вы ей об этом сказали?

— Я сказал об этом и моей ассистентке.

— Знаю.

— Ну вот, видите.

Профессор был прав, считая, что Мегрэ понимает его. Было что-то ужасно высокомерное и одновременно трагическое в том, как профессор разговаривал со всеми, как судил о людях и, в особенности, о женщинах. Он принимал их такими, какими они и были на самом деле, не строя на их счет никаких иллюзий и не преувеличивая их способностей, ожидая от каждой лишь того, что она могла ему дать. В его глазах они стоили лишь немногим больше, чем неодушевленные предметы.