Читаем Великан полностью

Вася долго не начинал. Он презрительно поглядывал на эту «белобрысую кнопку» и злился. Два года подряд на торжественных собраниях шестого ноября, накануне великого праздника, он говорил речи от имени отряда и школы. Каждый раз ему хлопали; большие хвалили, а товарищи удивлялись, до чего здорово у него выходит. А теперь вдруг назначили эту, белобрысую. Потому что маленькая. Как будто речь говорить — это все равно, что в куклы играть или конфетки сосать. Да еще обучи ее сперва, приготовь, а она чужими руками будет жар загребать.

— Ну, давай уж! — сердито бросал наконец Вася.

— Ну, давай, — тихо повторяла Фимка, оторвавшись от бумажки.

Она вылезала из-за парты и робко становилась перед доской. Тоненькие руки ее сгибались в локтях и приподымались, как будто она собиралась по первому знаку Васи вспорхнуть и полететь. Прямая белая прядка волос сползала ей на глаза. От волнения она начинала шмыгать носом. Васе это было нож острый.

— Ну что же? Я за тебя буду, да? Стала и стоит, как дура.

Фимка еще тише начинала говорить речь:

— Товарищи!.. Девятнадцать лет…

— Да чего ты пищишь?! — возмущался Вася. — Пищит, как будто ее за хвост тянут. Ну, снова начинай.

— Товарищи! Девятнадцатый год… Самая счастливая… пятилетка…

— Тьфу! Вот дура! Вот так ты, наверное, и дома разговариваешь. Из-за этого ваши и в колхоз не идут.

— Нет, они не из-за этого.

— А из-за чего же тогда? Ведь это прямо сказать стыдно: единоличники. Их во всем селе-то осталось девять человек, а у нас в отряде и вовсе ни одного. Одна ты позоришь всех. По-настоящему тебя бы давно выключить надо.

— Я тятьку уговорила, — оправдывалась Фимка совсем шепотом. — Он сказал, что хоть сейчас запишется. А мамка не хочет. Я, что ли, виновата?

— Виновата, виновата! Так будешь говорить, так, конечно, виновата будешь. Ну, начинай снова.

Иной раз они просиживали до вечера, Вася все больше разъярялся, передразнивал ее, лез с кулаками. Она еще больше путалась, говорила все тише и под конец вовсе замолкала.

За день перед праздником Вася сказал учительнице, что с Фимкой ничего нельзя сделать, она только все испортит.

— Лучше кого-нибудь другого, — сказал он, уверенный, что, кроме него, никого назначить нельзя.

Учительница ничего ему не ответила, а после занятий осталась с Фимкой сама. Фимка опять стала у доски, приготовилась к полету.

— Товарищи… — с трудом выдавила она.

— Вот, хорошо! — одобрила учительница.

— Нынче девятнадцать лет, как царя прогнали…

— Правильно! Молодец! — похвалила учительница.

— Теперь у нас нет никаких царей и помещиков. Мы сами все устраиваем для себя. Из-за этого у нас жизнь стал хорошая.

Голос у Фимки становился тверже, хорошие слова говорились сами собой. Она спокойно досказала все, что надо, и сама удивилась этому. И скорее попросила:

— Можно еще раз?

Учительница согласилась. Фимка начала снова и сказала еще лучше.

Утром накануне праздника Фимка как проснулась, так и начала твердить: «Товарищи, нынче девятнадцать лет… Товарищ! Нынче девятнадцать…»

За завтраком мать спрашивает ее что-то, а она ей:

— Товарищи, нынче…

Не успела поесть как следует, побежала в школу. Там учительница рассказывала про Октябрьскую революцию. Потом были уморительно веселые Петрушки. Потом все окна закрыли ставнями в темноте на белой стене показывали кинокартину про Ленина и еще одну, веселую. Все хохотали, кричали, а Фимка нашептывала свою речь.

Когда все кончилось и отряд с барабаном, со знаменем прошел по селу, она прибежала домой пообедать. До большого митинга времени еще было много, но Фимка так торопилась, что обожгла себе щами весь рот.

— Тише ты! — закричала на нее мать. — Не видишь, пар идет. Что, за тобой гонятся?

Фимка таращила глаза, набирала в рот холодного воздуха, что бы утишить боль, а сама про себя твердила: «Товарищи, нынче девятнадцать лет…»

Вылезли из-за стола. Отец оделся и ушел. Фимка убрала чашки ложки, хлеб, постелила скатерть и тоже стала одеваться. Мать покормила маленького Петьку и, зевая, сказала:

— Пойти, что ли, на эту их митеньку?

— Митинг, — засмеялась Фимка. — Какой тебе митенька?

— Ну, митик. Я ведь не знаю этих ваших названиев. Ты, Фимка, далеко ли собралась? Раздевайся да вон с Петькой посиди, а то он чего-то кашляет.

Фимке будто второй раз обожгло рот.

— Как «посиди»?! Мне нельзя, я тоже туда пойду.

— Зачем это ты попрешься? Там одни большие будут.

— Ну что же, и мне надо, мена назначили туда.

— Ничего, обойдутся и без тебя.

— Да нельзя же, мама! Говорю — назначили.

— Будет брехать-то! Назначили! Какая комиссариха нашлась!

Фимка просила, уговаривала, два раза принималась плакать — никакого толку. Мать собралась, посадила Петьку на кровать и ушла, да еще пригрозила напоследок:

— Ну, смотри у меня: если ты бросишь его да уйдешь — лучше домой не вертайся!

Когда захлопнулась за ней дверь, Фимка легла рядом с Петькой и вся затряслась от слез.

II