Серый нарочно взял и свернул налево, где нет прореза в крыше. Семка бьет его, изо всех сил тянет направо, кричит: «Трр, трр!» А он, знай свое, тянет налево.

Я кричу:

— Нагнись! Нагнись скорей, а то он тебя расшибет!

Семка нагнулся, и Серый занозил его под крышу. Я уцепился за гриву, тяну Серого вперед:

— Но, но! Но, Серенький!

Он как мертвый: закрыл глаза и опять уже спит. Удила выплюнуты, с них свешивается зеленая слюна.

Семка сперва кряхтел, потом начал стонать, потом закричал глухим голосом, как будто ему сдавили горло. Его зажало между крышей ж спиной Серого, ему нельзя было пошевельнуться. Я увидал это и закричал сильнее Семки:

— Дедушка, дедушка! Ой, дедушка, скорей!

Он, наверно, был близко. Прибежал, вытащил Семку, отпустил Серого. У Семки была ободрана вся спина до крови. Как только его сняли, он заплакал. Но дедушка, вместо того чтобы утешать его, вдруг затопал ногами:

— Ах вы, безобразники! Это вы что же — замки ломать? Сейчас отправлю в совет! В тюрьму вас обоих, под суд! Измываться над старой лошадью — ах, разбойники!

Семка притих. Мы начали просить прощенья. Тут, откуда ни возьмись, мой тятя. Подошел, спрашивает, в чем дело. Мы опустили головы, ждем, что теперь будет. Дедушка помолчал немного, потом говорит:

— Да вот… ребята пришли. Пристают: дай им работу, помогать хотят. Какую я им работу дам, таким маленьким?

— Пускай вон двор подметут, коли хотят.

Мы прямо не дышим от радости. Вот так дедушка! А мы думали, он рассердился на нас.

Мы подмели двор, убрали в конюшне, потом до самого вечера помогали дедушке смазывать дегтем хомуты и шлейки. А вечером из леса привели Звездочку, и тятя сказал:

— Ну, раз они такие молодцы, тогда им можно прокатиться.

И мы проскакали по три раза. Правда, по двору только, но зато на Звездочке и рысью.

Хлеб

Очень-очень давно это было — я как сквозь сон помню. У нас кончился весь хлеб, а больше печь не из чего — муки не было. Мамка ходила к богатым мужикам, просила, чтобы взаймы дали, — они не дают.

Нам с Ванькой тоже есть хотелось, да мы молчали. А Фроська — дура, не понимает ничего. Она все время приставала:

— Мама, я есть хочу.

Мама ей сколько раз говорила:

— Доченька, где я возьму-то тебе? Нету у нас ничего. А она все свое:

— Мама, дай хлебца.

Мама зачем-то на двор вышла. Я подошел к Фроське и кулак ей показал:

— Видала вот?

Она говорит:

— Видала.

— А будешь еще хлеба просить?

— Буду.

Я хотел ее стукнуть по спине, да не стукнул: маленькая она, еще заплачет.

Вечером мамка ушла. Должно быть, опять к богатым мужикам. Я говорю:

— Ванька, ты посиди с Фроськой, а я на улицу пойду. Поиграю немножко, потом ты.

— Ну, иди. Только недолго.

— Ладно, я скоро.

Вышел на улицу — там никого нет. Холодно очень, нос отмерзает. Я потоптался у ворот, нога об ногу постукал — все равно холодно.

Тут у Плетневых в избе свет зажегся. Я увидел и пошел к ним. Мамка говорила — они хоть небогатые, Плетневы, но хлеба у них много..

Тетка Анна у печки возилась. Я, как зашел, хотел сразу хлеба попросить, да мне стыдно стало: как нищий.

Тетка Анна спрашивает:

— Ты чего, Гришка?

Я молчу, не знаю, что сказать.

— В гости, что ли, пришел?

— Нет, я хочу… Тетка Анна, у тебя воды много?

— Нет, вот отец придет, пойду принесу.

— Давай я схожу.

— Куда ты в такой холод пойдешь? Еще замерзнешь.

— Нет, мне легко. Я дома всегда хожу за водой.

— Да с чего это ты надумал за водой итти?

— Тетка Анна, ну дай схожу. Тебе, что ли, жалко? Я схожу…

Она сперва не давала, но потом говорит:

— Ну, коли тебе так охота, поди сходи. С одним ведром. Два не бери, а то вовсе не пущу.

Я схватил ведро и живо сбегал. Даже не устал ничуть. Принес, она спасибо сказала.

— Вот молодец! Теперь мне до завтра не итти. А немного погодя спрашивает:

— Как вы живете-то? Плохо, поди?

Я говорю:

— Нет, ничего. Мы хорошо живем.

— Хлеб пока есть?

— Нисколько нет. Мамка ходила занимать, да ей не дали.

— Да вы хоть нынче-то ели?

— Нет, не ели. Мы не хотим. Одна Фроська только плачет.

— Ах ты, дурак этакий! Что же ты мне раньше не сказал?

Она вынула из печки щи, налила мне в чашку:

— Садись, поешь вот.

Потом, когда я поел, достала целый хлеб и дает мне:

— На, неси скорей.

Я взял и — бежать. Выбежал на двор и опять вернулся.

— Тетка Анна, я завтра приду помогать дяде Тимофею убираться.

Она засмеялась:

— Что с тобой поделаешь, приходи.

— Ты скажи ему, тетка Анна, ладно? Я и воды опять буду приносить.

— Да иди ты, ну тебя совсем! Там люди не евши, а ты…

Я домой прибежал и хлеб нарочно в сенях спрятал. На скамейку положил — его и не видно в темноте.

Захожу в избу — мамка за столом сидит. И Ванька с Фроськой. А на столе ничего нет. Мамка положила Фроськину голову себе на колени, гладит ее и сама плачет.

Я спрашиваю:

— Мама, ты чего это?

Она ничего не говорит.

— Это ты, что хлеба, нет, плачешь?

Она еще ниже нагнулась над Фроськой и голосом заплакала.

Я говорю:

— Мамка! Ты… не надо плакать. Я тебе сколько хочешь достану хлеба.

Она не поверила:

— Дурачок ты мой, где ты его возьмешь-то?

— А хочешь, сейчас целый хлеб принесу?

Она опять не поверила. Улыбнулась даже.

Тогда я побежав в сени, принес оттуда хлеб и положил на стол: