Оно поднялось вверх совсем прямо, потом опустилось, опять поднялось, мотнуло меня в одну сторону, в другую и начало сильно бить об себя. Потом так швырнуло, что я отцепился от него, и обо что-то ударился еще сильней боком…

Когда я открыл глаза, надо мной стояли Серега с Федькой и травой вытирали с меня грязь. Федька увидал, что я глаза открыл, спрашивает:

— Ну что, Гришка?

— Ничего.

— А я думал — ты убился.

— Кобыла там еще, в трясине?

— А вон она, погляди-ка.

Я поднялся, смотрю — она на берегу стоит. Черная вся, и грязь с нее течет. Рядом с ней Харитон. Одной рукой за шею ее обхватил, другой — сахар в нос сует. Кобыла отворачивается, не смотрит на него.

Серега рассказал, как она вылезла:

— Ты когда залез на нее, она стала совсем тонуть. Грязь уже под зебры ей дошла. Ну, а подыхать-то, думаешь, охота ей? Она и давай кидаться. Раза два оборвалась, ну потом все-таки вылезла по мостикам.

Мы собрали свои удочки, байки с червями и ведра. Хотели итти дальше, на речку. Вдруг Харитон как завизжит, будто его ножом нырнули:

— Караул! Ах, окаянные! Ах, погибели на вас нет!

У нас от его крика все повыпало из рук. Я спросил:

— Ты чего кричишь?

— Да не моя это, чужая лошадь! Ой, батюшки, сколько я времени загубил зря!

Он схватился за волосы и убежал. Лошадь осталась на месте. Мы взяли ее на речку, выкупали. Масть у нее оказалась чалой — у нас в колхозе ни одной лошади такой нет.

Мы все-таки решили отвести ее в правление — там разберутся. Федька вызвался отнести леснику вожжи и топор. Я прямо в одеже влез в воду, обмылся, чтобы мать не ругалась. Потом я сел верхом, а Серега взял лошадь за гриву, и пошли домой. Отошли немного, слышим — Харитонов голос кричит:

— Постойте, постойте! — Он выехал из лёса тоже верхом: значит, нашел свою лошадь. Руки у него еще были грязные. Он болтал ими над головой и спрашивал: — Шляпа, где моя шляпа? Куда вы ее задевали?

Мы схватились за животы и давай хохотать.

— Что вы смеетесь? Я вас про шляпу спрашиваю. Я сквозь смех насилу выговорил:

— В трясине она утопла… Помолись богу — может, спасет.

Лошадь оказалась не наша — из соседнего колхоза. Нам за нее выдали премию: всем по костюмчику.

Великан

Мы пошли в лес. Пошли всё большие, годов по девять, по десять. Только один увязался с нами маленький: братишка мой, Левка. Мы прогоняли его, пугали волками, разбойниками, грозились, что бросим его одного в лесу, он все равно шел за нами и плакал. Тогда я сказал:

— Там Великан ходит у леса. Хочешь, чтобы он тебя, как тетку Марфу?..

Левка подумал и сказал:

— Нет, не хочу.

Великан — это колхозный бык. Он большой, как гора. Жирный, глупый и злой. Его все боятся. В прошлом году он тетку Марфу как саданул в бок, так ее отвезли в больницу. Она там пролежала четыре месяца и теперь ходит согнутая, как старуха.

— Ну, пойдешь теперь? — спросил я Левку.

Он подумал еще раз и сказал:

— Все равно пойду. Раз вы не боитесь, и я не боюсь.

Я насильно усадил его на землю, и мы бросились удирать. Он закричал, будто земля обожгла его. Володя Бобров остановился и начал уговаривать всех:

— Зачем обижать маленького? Что вам, жалко?

Мы немножко поспорили с Володькой и согласились. Левка обрадовался. Он бежал за нами вприпрыжку, всхлипывал и смеялся. А на щеках у него еще были слезы.

* * *

Дорогой у нас зашел разговор: вот если будет война и большие уйдут на фронт, а к нашему селу подступит враг, кого нам тогда выбрать главным командиром, чтобы защищать село?

Стали думать: Вася Бобкин умный и учится хорошо, но он не умеет плавать. А вдруг нам придется вплавь заходить в тыл врагу? Потом он долго думает, когда отвечает на вопросы. Пока думает, на него десять бомб сбросить могут.

Володя Бобров сделал модель, она пролетела сто шагов. Кроме того, он умеет ездить на велосипеде и хорошо решает примеры на всё четыре действия. Зато он — соня: до девяти часов спит. Из-за этого сколько раз на уроки опаздывал. Если ночью будет атака, его не добудишься.

Миша Терехин всем хорош: и сильный и смелый. Он один ночевал в лесу с лошадьми. Он и бегает лучше всех, и плавает хорошо, и стихов много наизусть знает. Но он хвальбиша, о других никогда не думает: всё «я» да «я», а все остальные дураки. Такой разве может быть командиром?

Я совсем не гожусь: у меня язык неправильный, вместо «шапка» говорю «хапка». Если я буду командовать, то меня никто не поймет. Ну, а Левка — маленький, про него и говорить нечего.

* * *

Пока мы так перебирали всех, дорога из кустов вышла на выгон. У самого леса, и правда, ходило стадо коров. Хотя Великана не видно было среди них, но мы все-таки свернули опять в кусты, Лучше с ним не встречаться.

Немного прошли, Миша опять про выборы:

— Ну кто же у нас командиром будет?

Он уже заранее был уверен, что выберут его, поэтому он так и старался. Мы стали опять думать и в конце концов выбрали его. Хотя форсун, хотя хвальбиша, а все-таки выбрали, потому что геройский. Раз он один ночевал в лесу, значит и с врагами будет хорошо бился.

Но ему этого показалось мало, и он начал важничать: