У черного хода никого не было и обломков почти не валялось. Выглянув туда-сюда из-за створки, Ткач, повел его. Снова пришлось бежать, и попадались прохожие, распуганные было канонадой, но из любопытства выбравшиеся посмотреть, и это было совсем глупо. Беглецы миновали переулок, целую улицу, еще переулок и наконец скатились в полуподвальный этаж какого-то дома.

— Думаешь, — Вест запыхался, — думаешь, что делаешь, нет? Где группа, куда их услал? Броневик где обещанный?

— Момент, — отозвался Ткач, который тоже запыхался, — погоди… из штанов достану… — Он без сил опустился на последнюю ступеньку. — Всю жизнь, гады… испохабили, — пробормотал он.

Вест отошел к окошку у потолка. Оно было вровень с мостовой, забрано ржавыми прутьями, все в паутине и пыли. А улица знакомая, бывал, кажется.

— Какая улица хоть? — спросил он. Ткач бормотал в своем углу:

— Все, милый, все. Так и знал я, так и знал. Он нас, как детей, как… все…

Весту сделалось окончательно невмоготу, но он еще мог сдерживаться и сказал поэтому довольно спокойно:

— Объясни внятно, что случилось? Передислоцировались мы, я так понимаю? Машина придет сюда?

— А какую “крышу” он на тебя стратил, какую легенду, — приговаривал Ткач, раскачиваясь, — уж ведь года три, как я о нем слыхивал, и подумать не подумаешь, ну безномерный, выгнали там или вообще, обычная история…

— Ткач! — заорал Вест.

— Что? — поднял он глаза. — Ну, что Ткач? Что ты понимаешь, что? Я всю жизнь положил! “Бизону” одному на всю нашу артиллерию полвыстрела хватит, а они час дурака валяли, это ты понимаешь? Он знал! — воскликнул Ткач, — с самого начала знал, с самого начала я у него на поводке был, как голенький! И группу ему отдал, и все. И Гату он нашими руками… Вест, — он неожиданно упал на колени, — Вест, Вест, вспомни, я тебя выручал, я тебе — все, ты же помнишь. Я тебя два раза уводил. У меня ж теперь больше ничего… Сейчас, сейчас, да, придет машина, да, да, сюда, но, Вест, они могут раньше, он ведь тоже, ему тоже — только ты, с самого начала… лично работал… Бормотание Ткача становилось все неразборчивее, он ползал перед Вестом на коленях, молил и плакал, и тогда Вест вздернул его за плечи и приподнял, спрашивая, как долбя в одну точку:

— Кто? Что? Кто? Что?

И Наум, Ткач — пятьдесят четыре, ответил.

“Колесо”

Зал потихоньку наполнялся. Это был так называемый Первый зал, приемная и гостиная. По скудности он же использовался для начала церемонии. Камень стен был бугристый и ноздреватый — как настоящий. Пол был белого и красного мрамора — как настоящего. И совсем уж настоящие факелы чадили и трещали, и оставляли языки всамделишной копоти на сводчатом потолке.

Вест тихонько пошевелился в своем правом кресле. Кресло было жестким, узким, подлокотники впивались. В центральном кресле тоже тихонько пошевелились. Там сидел сам Председатель, огромный, полуседой и величественный. Вест покосился на тушу Председателя. Вот уж кому узко… Последнее кресло занимал сухоньким тельцем Мася-Ткач. Мася еще не отошел от пребывания в Джутовом квартале и потому был глубоко ультрамариновым и до судорог боялся состоявших в “Колесе” Стражей, а также продолжительно и охотно спал. Он и сейчас спал. Мася был символом демократизма, и многого от него не требовали. Прошлое Председателя представлялось туманным.