Только позже, спустя лет десять, Волковской сделал вроде бы простое, но очень важное открытие – чтобы вызывать меньше подозрений, нужно выбирать доноров повзрослее. Скажем, в возрасте лет тридцати пяти или сорока. В эти годы человек еще полон сил, и, вобрав в себя его энергию, приобретаешь его силу, здоровье, а часто и успех. Что касается доноров, то после удачного опыта они не просто ослабевали – они, как это называется в народе, иссыхали, постепенно теряя бодрость, радость жизни, желание жить, и в конце концов умирали, обычно спустя несколько месяцев, максимум год. Когда подобное случается с юным человеком – это более чем подозрительно. Но в сорок лет почти у любого может обнаружиться какая-то скрытая болезнь – поэтому его преждевременное ослабевание и кончина не будут выглядеть так уж странно.

Ничего похожего на жалость или чувство вины перед своими жертвами Дмитрий не испытывал. После Плещеева Волковской вошел во вкус своего исследования и стал проводить эксперименты гораздо чаще – раз в несколько лет. С любопытством исследователя он наблюдал за духовной и физической деградацией своих жертв, а, изучив этот процесс, вообще стал терять интерес к донорам сразу после обряда по перекачке энергии – хотя и продолжал по привычке называть их подопытными, а свои действия – экспериментом.

Став Игорем Плещеевым, Волковской, после всех необходимых формальностей, сразу же отбыл на место распределения, где получил багаж, который выслал ему из Москвы, еще до похода, покойный научный руководитель Павел Смирнов. В багаже оказалось несколько самых ценных вещей, среди них – бережно упакованный мируар и портрет Владимира Волковского. Выяснилось также, что покойный научный руководитель, у которого не было семьи, незадолго до смерти составил завещание, по которому оставлял все свое имущество, включая автомобиль и дачу в Акулове, любимому ученику.

Игорь Плещеев приступил к работе и зажил очередной новой жизнью. Иногда к нему приходили письма от бывших соучеников, он отвечал на них, печатая свои письма на машинке, но от личных встреч («старик, я через недельку буду в Ленинграде, может, увидимся?») каждый раз отказывался, ссылаясь на занятость. Через год ему исполнилось двадцать пять, в паспорте появилась новая фотография, и после этого тот, кто уже давно не звался Волковским, окончательно успокоился.

Через некоторое время он женился и обосновался в Ленинграде. Жена Лида, к сожалению, не была дворянкой, но зато во всем остальном удовлетворяла его требованиям: очень красивая, хозяйственная, с прекрасным здоровьем и спокойным уравновешенным характером. И, самое главное, в ауре Лиды не наблюдалось никаких прорех – ни в личной оболочке, ни в родовой. Очевидно, родители Лидии, отец-ювелир и мать, совсем простая, даже неграмотная деревенская женщина, а также их ближайшие предки, не совершили в своей жизни никаких серьезных грехов.

Брак лже-Игоря и Лиды был не то чтобы счастливым (что означает это слово, Дмитрий так никогда и не сумел понять), но, во всяком случае, благополучным. Лидия всей душой любила мужа, он тоже первое время был очарован ею. А позже, когда дымка очарованности развеялась, просто позволял ей заботиться о себе, обустраивать его быт и создавать ему душевный комфорт. И был благодарен ей – прежде всего за то, что она подарила ему ребенка. Дочку назвали Верой, и она росла именно такой, какой и хотел ее видеть отец, – красивой, умненькой и очень послушной. Он настаивал на том, чтобы Верочка получала хорошее образование и правильное воспитание, и не сомневался, что со временем, когда она вырастет, она станет его наследницей и помощницей – и в медицине, и в другом, еще более важном для него деле.

Глава вторая, в которой Вера Соколовская, урожденная Плещеева, становится помощницей своего отца

Было бы странно, если бы в жизни такой эффектной женщины, как Вера, до тридцати двух лет не появилось ни одного мужчины. Появлялись, конечно. Один из них даже был ее мужем. Вера давно уже не вспоминала о нем – даже когда называла свою нынешнюю фамилию, единственное, что осталось ей от Максима. Уходя, он унес все свои вещи, вплоть до затупившихся бритвенных лезвий, скрепок и дырявых носков. И это казалось странно, потому что раньше его никак нельзя было заподозрить в жадности. Неужели боялся, что через эти вещи на него будут воздействовать? Возможно, Максим о чем-то догадался – раньше, чем сама Вера узнала о том, чем же на самом деле занимается ее отец?

С Максимом у нее все получилось обыкновенно, их брак был типичным студенческим браком. На первом курсе вдвоем кромсали одни и те же анатомические препараты. На втором их на всех предметах автоматически распределяли в одну подгруппу. На третьем они впервые поцеловались. На четвертом сыграли свадьбу и поселились в кооперативной квартире, которую купил для молодых отец Веры. На пятом пошли ссоры. К госэкзаменам Соколовские развелись.