Читаем Васильковый венок полностью

«Смотри-ка ты», — удивилась Катерина сама себе и даже собралась было пойти в дом посмотреться в зеркало, но сбивчивый голос гармошки неожиданно смолк.

«Ну и засонюшки».

Катерина откинулась к забору и стала внимательно слушать озорные девчоночьи «страдания».

Частушки были все те же, какие пели в Дубовке до войны, только дролечка стал теперь лейтенантом. У него, как и должно, была военная походочка, были ордена и медали, ясный взгляд и хорошее обхождение.

А у парней ничего не изменилось. Они, как и прежде, сыпали с картинками. Один из них завернул и вовсе несусветное, и, будто устыдившись откровенной похабности, парни умолкли. Скоро реденько, но решительно запостукивали калитки: Катерина представила, как спасаются девчонки от своих настырных кавалеров, вспомнила, как убегала сама.

«Быльем уж поросло», — мимоходом подумала она, но вдруг щемливо заныло сердце, и Катерина будто вернулась в свою довоенную жизнь: она увидела на дороге стайку девчонок. Они, как в былые годы, шли тесно, взявшись под руки. За ними нестройным рядом следовали парни. Раньше один из них сворачивал к дому Катерины. Кто-то свернул и сейчас.

Катерина вздрогнула.

Она наизусть помнила письмо, в котором Кладкин отписал ей, что на Гришу Клячкина пришла похоронная, но этот, шедший к ней парень, был поразительно похож на Григория и ростом, и широким разворотом плеч, и так же нес под мышкой гармошку. Чтобы получше разглядеть его, Катерина даже привстала, а когда узнала в нем брата Григория Тошку, отяжелела вся и, как упала, плюхнулась на лавочку.

— Мать моя богородица! Никак Катерина Ивановна? Привет вам и внимание, — сказал Тошка и почтительно остановился у свободного конца лавочки.

Катерина поздоровалась. Она помнила Тошку худым и нескладным подростком. За три года он выровнялся в невысокого, но, как Григорий, крепкого парня. В письмах Кладкина Тошка значился главным мужчиной и будто бы за старшого водил баб в извоз и на прочие не жеиские работы. В конторах районных организаций он, видно, поднабрался вежливого обращения и, ожидая приглашения сесть, все еще нерешительно топтался перед Катериной. Однако извозной культуры Тошке хватило ненадолго. Одолев минутное замешательство, он сунул гармошку в крапиву, а потом сел на лавочку.

— Ну, как оно там на войне, Катерина?

— Страшно, Тоша.

— Ха. Вот и Кладкин так же. Только зайдет разговор об войне — примется причитать. «Не приведи господи, народищу побили — не счесть», — подражая Кладкину, сказал Тошка.

— Правильно говорит. Нет там ничего хорошего.

— Тут и вовсе неинтересно. Бабы слезы льют, девки на дорогу пялятся: не идет ли кто из военных. Женихов ждут. Да ну их! — пренебрежительно сказал Тошка и вскочил с лавочки.

— А ты, Тоша, все такой же неугомонный?

— Ха! — хмыкнул Тошка. — Угомонишься тут, ежели нет никакого житья от дедовских кровей. А я весь в него, говорят. Дедко-то ведь как? Все бегом. И жеиился-то на ходу.

— Как это?

— Очень просто, — охотно отозвался Тошка. — Приглядел он в соседней деревне девку, сунулся было со сватами, а родители ее ни в какую: молода, дескать, то да се. Несут,

в общем, всякую хреновину. Отказывать вроде бы не отказывают, но и согласия не дают. Смекнул дедко, что законным образом невесту не взять, ударился в обход. Уговорился с невестой увезти ее тайно и назначил обтяпать это дело в первую крещенскую ночь. Приехал, а невеста уже во дворе дожидается. Чуть тепленькая.

Тошка неожиданно смолк.

— Ну, а дальше-то что? До венца, я смотрю, ой как далеко еще? — спросила Катерина.

— Один шаг, — вскинулся Тошка. — Завернул дедко невесту в тулуп, кинул в легонькую одноместную кошевку, сам на облучок вскочил и — дуй не стой. Спер девку, а боится — ну как догонят невестины братаны! И, пока мчал до дому, ни разу не оглянулся. Прикатил, глядь—кошевка-то пустая. Вытряхнул невесту на раскате. Дедко обратно. Нашел ее за деревней. Ревет девка, а все-таки в Дубовку топает. Сгреб ее дедко и айда поторапливайся. Прет, это, улицей во весь мах, смотрит, а навстречу поп после всенощной идет. Пьянехонек. Дедко остановился. «Стой, шумит, батюшка, обвенчаться надо!». Поп аж попятился. «Окстись, грит, Данило, какое сейчас венчание?» — «Венчай!»— кипятится дедко. Поп, ясно дело, отказывается. «Хрен с тобой, грит дедко, коли лень тебе в церкву идти, хоть здесь поводи нас вокруг друг дружки да скажи какую-нибудь молитву». Дедко-то, видать, тоже хватил для храбрости. Сдался поп. Обвел молодых вокруг подводы, как вокруг аналоя. «Ну, грит, теперь вы муж и жена, проваливайте с богом».

— Неужто так и было? — сквозь смех спросила Катерина.

— А то как же! Все в точности, — запальчиво подтвердил Тошка.

Дед Данило и взаправду был скор на ногу, разворотлив в работе, но в Тошкиной непоседливости, похоже, был виноват не один.