Читаем В мышеловке полностью

Сара, коренная австралийка, не видела здесь ничего странного. Для меня же и, несомненно, для Джика такая традиция была нелепой. Однако он невозмутимо сказал:

– На многих крупных ипподромах мужчины – распорядители скачек расставляют для себя кожаные кресла на застекленных трибунах и устраивают бары с толстыми коврами, где они могут есть и пить как короли, а их жены тем временем едят в кафетериях и сидят на твердых скамьях на открытых трибунах вместе с остальной толпой. И никто не протестует. Кстати, все антропологические группы считают вполне нормальными собственные самые дикие племенные обычаи.

– Я думал, ты любишь все австралийское.

– Нигде не бывает настоящей идиллии, – тяжело вздохнул он.

– А я уже промокла, – пожаловалась Сара.

Мы поднялись на крышу, где на одного мужчину приходилось по две женщины. Здесь было ветрено и сыро. Стояли жесткие скамейки.

– Не переживай. – Сару забавляло, что я поражен таким отношением к женщинам. – Я уже давно привыкла.

– Мне казалось, что Австралия гордится тем, что обеспечила всем одинаковые права.

– Кроме женской половины, – сказал Джик.

С высоты неприступной крепости мы чудесно видели весь ипподром. Сара и Джик криками подбадривали своих избранников, но номер первый финишировал с отрывом на два корпуса при восьми против одного.

– Возмутительно, – заявила Сара, разрывая новую серию билетов. – А какой номер ты выберешь на третий заезд?

– Прости, но меня здесь не будет. Я должен встретиться с одним человеком, который знает Дональда и Регину.

Она достойно приняла удар, но ее непринужденность исчезла.

– Снова… расследование?

– Я должен.

– Конечно. – Она сглотнула и через силу добавила: – Ну… счастливо!

– Ты все-таки замечательная девчонка!

Она не надеялась, что я так действительно думаю, и заподозрила иронию. Но ей все равно было приятно. Я спустился, теша себя воспоминаниями о ее растерянном лице.

С одной стороны площадка для членов клуба была ограничена трибунами, а с другой – проходом для лошадей от загородки, где их седлают, чтобы вывести на смотровой круг. Короткая сторона площадки примыкала к самому смотровому кругу. Так вот, с Хадсоном Тейлором я должен был встретиться в том углу площадки, где лошади выходили на смотровой круг.

Дождь почти утих, так что я мог не беспокоиться за свой костюм. Я добрался до условленного места и ждал, любуясь цветником-газоном.

– Чарльз Тодд?

– Да. Вы мистер Тейлор?

– Хадсон, Приятно познакомиться. – Мы обменялись рукопожатиями.

Его рука была сухой и крепкой. Лет пятидесяти, среднего роста, худощавый. Приветливый, немного печальные и чуточку раскосые глаза. На нем – и, может, еще на нескольких посетителях ипподрома – была визитка, и он носил ее с такой непринужденностью, как будто это был свитер.

– Пойдемте найдем сухое место, – предложил он. – Сюда, пожалуйста!

Он повел меня. Мы поднялись на один лестничный пролет, прошли вдоль внутреннего коридора, расположенного под трибунами, миновали швейцара в униформе и оказались в удобном зале для членов комитета. До сих пор нам приходилось с извинениями протискиваться между группами нарядно одетых людей, но в баре было тихо и малолюдно. Двое мужчин и две женщины болтали стоя, держа полупустые бокалы. В углу две дамы в мехах громко жаловались на холодную погоду.

– Им нравится красоваться в соболиных манто, – фыркнул Хадсон, беря два стакана шотландского виски и приглашая меня к маленькому столику. – Теплая погода путает им все карты.

– А что, в это время года всегда так?

– Температура в Мельбурне за час может упасть или подняться на двадцать градусов. Так, а теперь о вашем деле. – Он полез во внутренний карман и достал сложенный лист бумаги. – Вот, прошу, здесь написано все, что нужно для Дональда. Галерея называется «Ярра Ривер Файн Артс».

Я искренне удивился, если бы оказалось иначе.

– А человек, с которым мы имели дело, был некий Айвор Уэксфорд, – продолжал он.

– Какой он из себя?

– Точно не припомню. Ведь дело было еще весной, по-моему, в апреле.

Я подумал минуту и вытащил из кармана маленький блокнотик для набросков.

– Вы узнаете, если я его нарисую?

Предложение развеселило его. Я быстро набросал мягким карандашом вполне пристойное изображение Грина, но без усов.

Хадсон Тейлор колебался. Я дорисовал усы. Он решительно замотал головой:

– Нет-нет, не он.

Тогда я перевернул лист и принялся за новый портрет. Хадсон задумчиво молчал, пока я старательно рисовал мужчину из подвальной конторы.

– Возможно, – проговорил он.

Я сделал нижнюю губу более полной, добавил очки в массивной оправе и галстук-бабочку в горошек.

– Он… – удивленно вырвалось у него. – Во всяком случае, я припоминаю галстук. Сейчас «бабочки» не так уж часто встречаются. А откуда вы его знаете? Вы встречались уже?

– Вчера я обошел несколько галерей…

– У вас настоящий талант, – заявил он, наблюдая, как я прячу блокнот в карман.

– Практика, и ничего больше.

Я уже мог бы по памяти нарисовать глаза Хадсона. Склонность к моментальному рисунку проявлялась у меня с детства.

– Рисование – ваше хобби?

– И работа. В основном я рисую лошадей.