Читаем В дни Бородина полностью

– Знаешь что, коллега Бонапарт, в чем-то ты и прав. Я победил вас обоих, чтобы сделать жизнь во всем вашем мире лучше. И ваши собственные судьбы при этом не исключение. Ты не закончишь свою жизнь пленником англичан на далеком острове Святой Елены, а продолжишь дело создания просвещенной общеевропейской монархии, способной уничтожить морскую монополию англичан. В свою очередь Александр Павлович не умрет, утомлённый бременем правления, в полнейшей апатии и пессимизме, в возрасте сорока семи лет, а проживет гораздо дольше – в путешествиях и странствиях, к которым он испытывал страсть на протяжении всей жизни. Сейчас он посредством отца Александра общается непосредственно с Небесным Отцом, и, думаю, должен быть счастлив. Как говорится, каждому свое. При этом не забывай, что поражение в битве у Москвы-реки спасло не менее пятидесяти тысяч французских солдат, которые должны были бесславно погибнуть во время отступления из России. Во время сражения я бываю безжалостным, но не люблю ненужных смертей тогда, когда уже закончили греметь пушки. Насколько ты знаешь, мои медицинские службы пропустили через себя не только моих собственных бойцов и раненых русских солдат, но и солдат и офицеров твоей армии, нуждавшихся в экстренном лечении.

– Главный хирург моей армии, – сказал Бонапарт, – мэтр Доминик Ларрей, одновременно удивляется вашему милосердию и восхищается искусством ваших медиков, которые в кратчайшие сроки ставят на ноги самых безнадежных раненых. Он говорил, что надеется усвоить хотя бы часть их мудростей, ибо в нашем мире, несмотря на старания хирургов, значительная часть раненых после их лечения отправляется не обратно в строй, а оказывается на кладбище.

– Я сделал это, – сказал Артанский князь, – потому что считал уместным, и ничуть о том не жалею, потому что ваши солдаты пришли в Россию не по собственной воле, а по твоему личному приказу, а следовательно, лично ни в чем не виновны. К тому же с тобой мы на тот момент уже разобрались, и дальнейшее ослабление французской империи мне было уже невыгодно. Возможно, в другой ситуации я бы ради них не ударил и палец о палец, но сейчас мне было выгодно быть милосердным. Тех из них, которые принесли мне присягу на верность, я верну назад в твое войско с приказом выполнять все твои приказы ровно до тех пор, пока ты выполняешь наше соглашение. Ничего личного, просто обычная перестраховка от вероломства.

– Я тебя понял, брат мой Сергий, – сказал Бонапарт, – и думаю, что ты напрасно беспокоишься о том, что я нарушу наше соглашение, ибо это мне совершенно невыгодно…

– Добрым словом и пистолетом, коллега Бонапарт, – ответил Серегин, – можно сделать гораздо больше, чем просто добрым словом или только пистолетом. Такова жизнь; и даже мы, облеченные властью и силой, ничего не способны изменить в ее коренных установлениях…

В этот момент полог безмолвия рассеялся. Император Александр, исповедовавшийся, покаявшийся и поцеловавший крест, повернулся к Серегину и Наполеону с видом величайшего облегчения в своей жизни. С этого момента на него перестала давить тяжесть прошлых грехов, главным из которых он считал невольное пособничество убийству своего отца, а также то, что виновные в совершении этого злодеяния не только не подверглись наказанию, а, напротив, были возвышены и составили ближайший круг его окружения. Слова организатора заговора, петербургского губернатора графа Палена* – «Довольно дурачиться, ступайте царствовать» – до сих пор эхом звучат в его ушах. Тогда он испугался и сделал все, что ему сказали, ибо нет никого беззащитнее монарха, которому ближние отказали в преданности и любви. Теперь же этот страх оставил его совершенно, ибо он получил достаточные гарантии того, что в случае выполнения соглашения с Артанским князем он продолжит пребывать в полной безопасности – и в физическом, и в духовном плане.

Примечание авторов: * Наутро после убийства Павла Первого, 12 марта 1801 года, граф Пален первым сообщил Военной коллегии о кончине императора и пригласил всех принять присягу в 8 часов утра на верность императору Александру. Однако он приобрёл непримиримого врага в лице императрицы Марии Фёдоровны, которая настояла на прекращении его карьеры. Уволен в отставку «за болезнями от всех дел» 1 апреля 1801 года с приказанием немедленно выехать в своё курляндское поместье Гросс-Экау.