Читаем В блаженном угаре полностью

— Брак наш был не самым удачным, если честно, в нашей с ней жизни было гораздо больше вражды, чем любви. Жена моя. Тони, все время старалась мне за что-то отплатить, но выяснить — за что, мне так и не удалось. Она терпеть не могла, когда я о чем-то спрашивал, почему-то мои расспросы пугали ее, и она становилась еще более нервозной. «Давай об этом не будем». Давай. Можно и о другом. Но опять: «давай об этом не будем». В конце концов накопилось столько запретных тем, что разговаривать стало почти не о чем. До того дошло, что она предложила считать наш брак свободным. Ладно, решили. И началось. Вечеринки с запиранием в чужой спальне, несусветные выходки, причем я в сравнении с ней был просто дилетантом. У нее — дружки, у меня — подружки. И вдруг умирает ее отец и оставляет ей немного деньжат. Мы отправляемся в Индию. Но — угораздило же — не одни. Вшестером нанимаем маленький автобус. Она строит из себя неизвестно кого и в то же время вульгарно заигрывает с моими приятелями. А потом я узнаю, что она успела где-то переспать с Томом, с лучшим моим другом. В общем… избил я его, забрал свои вещички, дальше автобус отправился уже без меня.

Периферийным зрением я вижу, как Рут водит ступней по полу. Потом снимает с подошвы впившийся туда камешек и кладет рядом с собой. Движения ее ступни вызывают в моей памяти жуткие кадры и тогдашнее ощущение распирающей ярости… Вот женщина у дороги, продающая арахис, и следующий кадр — моя собственная ступня на шее у Тома, я прижимаю его к земле, потом — мой же кулак, бьющий в то же место, в кадык. Его руки, пытающиеся заслонить лицо. Мои кулаки, дорвавшиеся таки до его скул и подбородка. Рука женщины, судорожно сжимающая двойной, похожий на младенческую попку, орех. И повсюду вокруг — кровь…

— Мне хотелось одного — сдохнуть.

— Почему?

— У меня ведь ничего не осталось: ни жены, ни друзей. Представь: ты совсем один и никому не нужен. Тогда меня и занесло к некоему Сингху, в Гоа. Там у него было что-то вроде своего собственного Диснейленда. Свое уличное освещение, свое кафе, своя больница, своя школа, свой молитвенный дом. Когда я к ним завалился, жара была невыносимая, ну, они накормили меня, дали мне мятной воды и рису. Я потом практически не вылезал из туалета.

Никаких комментариев… сосредоточенно похлопывает по губам прядкой волос.

— Впрочем, это детали… Что было дальше. А дальше все мы, американцы, в полном составе собирались под крылышко Сингха и, не сводя с Учителя преданных очей,[49] начинали травить всякую затасканную ахинею, причем каждый старался выбиться в любимчики. Садились в круг, и — кто кого переболтает, зубрилы хреновы, а-атличнички. А что обсасывали? Как правильно кланяться, каков индекс интеллектуальности Благословенного Первоучителя, доказывали с пеной у рта, что чувственный мир — это сплошное мошенничество, так сказать, иллюзия, и хвастались, кто что пожертвовал, какие безделушки. Сингх любил нас больше, чем сто тысяч братьев. Куда до него западным мамашам и папашам, те заняты только собой. Дедули и бабули тоже не лучше — порхают где-то на стороне, вместо того чтобы пасти своих внучат. «Твое „я“ должно постичь, что его не существует; а душа твоя только тень». Вот что было у меня на уме, до того допостигался, что окончательно зациклился на Боге. «Хочешь знать Истину? Тогда верь: „Бог един, Он — имя Истины, Он — Создатель“». И я верил.

Встаю и иду к холодильнику за водой. Потому что горло все пересохло, хотя только что пил чай. Рут — сама! — хватает бутылку и наливает и мне, и себе. Я жадно пью и продолжаю свою исповедь:

— Окончательная моя капитуляция свершилась в тот день, когда он пришел к нам на веранду, где спали мы, американцы. Кроме меня там было еще четверо жаждущих познать истину бродяг, но он направился мимо них прямиком ко мне. Начал о чем-то вполголоса балагурить, и я уже больше ничего вокруг не видел и не слышал, млея от блаженства и благоговения. Я уже не сомневался в том, что он посланец Господа. Мы заключили друг друга в объятья, он остался со мной. Сколько это длилось? Не знаю. Но для меня это время пролетело, как несколько минут, если не секунд. Ни слова не помню из того, что он вещал, помню только, что меня всю ночь лихорадило от восторга, а утром я был уже целиком в его власти. Я делал все, что ему было угодно. Перепечатывал на машинке его переводы, помогал проводить молитвенные сборища, мне все было мало, хотелось совершить что-то еще и еще. Если случалось какое-то, скажем так, недопонимание, несправедливые претензии, я кротко терпел, я знал, что Учитель испытывает меня: достаточно ли я предан. Все, что бы он ни делал, было благословенно и иным быть не могло. И вот настал день, поистине исторический, когда он позвал меня в свои личные апартаменты и тут же сердечно обнял. Я понял, что я действительно его Избранник, что он отличил меня среди прочих, и чуть не умер от счастья. Но в следующую минуту он расстегивает мне ширинку, извлекает на свет божий мужские мои причиндалы и начинает их гладить и ласково так разминать…