Юдора крутанулась, взметнув меха, и пригвоздила Рубена к месту своим огненным взглядом. Секретарь разом уменьшился, совсем утонув в недрах своего траурного костюма.

– Я ее знаю? – спросила она.

– Ну… – промямлил он, откашлявшись, – не сказать чтобы, но…

– Не сказать чтобы? – прошипела Юдора. – Что вы этим хотите… сказать?

Из груди Ули Стайнера вырвался бесконечно долгий вздох. Его усталый взгляд переместился с секретаря на гардероб, с гардероба снова на секретаря. Он свинтил крышку с баночки Max Factor, стоявшей на туалетном столике, и, глядя в освещенное зеркало, размазал по лицу немного грима.

– Хорошо. Ты добилась своего, Юдора, – тихо сказал он с выражением крайней скуки на лице. – Будущая жена здесь. Перед тобой.

Уиллоуби от неожиданности споткнулась о ножку софы.

– Где? – воскликнула Юдора, вытянув шею совсем по-птичьи, точнее, по-гусиному.

– В этой комнате. Она такая скрытница, что прячется сейчас среди вешалок, вон там, в гардеробе. Ее зовут Манхэттен.

Манхэттен так и подскочила, не веря своим ушам. Она открыла было рот, поперхнулась, закрыла его и прижала к груди два чехла с костюмами, внезапно забыв, что хотела повесить их на место.

– Рубен собирается на ней жениться. Но должен тебе сказать, что ты всё испортила! – закончил на трагической ноте Ули Стайнер.

– Манхэттен? Она новенькая? – спросила Юдора, ощупав девушку взглядом своих птичьих глаз.

Могла ли эта женщина ее узнать? Могла ли вообще Юдора поверить нелепой лжи любовника, которому просто не терпелось свернуть этот разговор?

– Она заменила Хельгу, костюмершу, которую, помнишь, ты… не любила, – сказал Стайнер. – Ну полно. Обними нашего бедного Рубена.

Сомнения и подозрения так и сочились в этот миг из всех пор Юдоры. Даже не взглянув на futurs mariés[110], Ули Стайнер точным ударом добил противника.

– Когда ты пришла, я как раз предлагал им отметить это событие как-нибудь на днях. В «Копакабане», например. Я просто обязан это сделать для моих голубков. О… ты, разумеется, приглашена, Юдора.

Теперь он наносил на лицо грим с внезапной щедростью человека, чудом спасшегося от гибели.

– Как вы на это смотрите, Рубен? – промурлыкал он до обидного ласковым тоном. – А вы, Манхэттен?

21. Moses Supposes His Toes are Roses (but Moses Supposes Erroneously)[111]

Когда Джослин, едва не уснув на лекции под монотонный голос профессора Патриции Гельмет, возвращался под вечер в «Джибуле» с головой, нафаршированной историей музыки Средних веков, из эркерного окна его окликнула Дидо, в пальто, готовая к выходу. Она махала ему чем-то похожим на кошку орехового цвета.

– Хочешь, пойдем посмотрим фильм? – предложила она. – Папа сегодня дежурит в «Пенсильвании».

– Хм, почему бы нет.

– Не снимай пальто.

После долгой прогулки по холоду от Пенхалигона Джослину очень хотелось в туалет. Но сказать об этом было выше его сил, легче сдержаться.

– Какой фильм? – спросил он, но окно уже захлопнулось.

Джослин ждал у крыльца. Дидо появилась через минуту.

– Идем? – сказала она, нахлобучив на голову ореховую кошку, которая при ближайшем рассмотрении оказалась шапочкой из искусственного кролика и очень ей шла, – впрочем, как говорится, на красотке и рогожа – шелк.

– Прямо сейчас?

– Сеанс через четверть часа. Не люблю опаздывать к началу.

Джослин как раз хотел спросить ее о чём-то очень важном. Он был рад ее видеть… и в то же время боялся опять ляпнуть глупость, как в прошлый раз. Но, поймав себя на том, что завороженно смотрит, как двигаются маленькие сухожилия на ее щиколотках над закатанными носочками, а потом на мысли, что в кошке-шапочке она похожа на очаровательного казачка, он по-настоящему испугался – не ее, себя.

Его сердце окончательно ушло в пятки, когда она запросто продела руку ему под локоть и повела его к проспекту. Ладно, сбегать в туалет можно и в кино.

Просперо встретил их в дверях своей будки киномеханика.

– Скорее, сеанс сейчас начнется, – сказал он, мягко подталкивая их к залу. – Вперед, вас ждет магия кино!

Дидо рассмеялась и увлекла Джослина в большой зал, обитый золотисто-коричневым бархатом, именуемый залом Теды Бары.

– Папа говорит, что нет ничего лучше для просмотра фильма, чем бархатное кресло в бархатном зале, – сказала Дидо, снимая пальто и кошку. На ней оказалась юбка цвета жженого сахара и кремовый пуловер из какой-то шелковистой и тягучей на вид материи.

– А где еще можно смотреть фильм, если не в кинозале? – спросил Джослин, незаметно отодвигаясь от подлокотника, чтобы их разделяло не меньше четырех сантиметров.

Она подтянула коленки к груди и пристроила ноги на переднее кресло. Он отвел глаза от носочков и маленьких сухожилий.

– О, есть еще эти автокинотеатры[112], которые просто бесят папу. Их всё больше, по всей стране. Никакого зала, ты приезжаешь на машине, смотришь фильм через ветровое стекло, а ребята на роликах подают тебе через окно гамбургеры.

– Какие вы всё-таки чудики, американцы, – вздохнул Джослин и вдруг подумал, что надо было снять шарф.