Джослин ощутил под ногами асфальт со знакомым и неотвязным чувством, будто только что сошел с корабля на твердую землю. Стоя у головокружительной вертикальной стены, Дидо задрала голову. Потом посмотрела на Джослина с улыбкой, чуть тронутой жалостью.

– Я уверена, – сказала она, – что Джеффри одобрит мою идею с транспарантом. Он скажет, что я гений.

Она нарочно пощекотала его ревность, и это было лучезарным обещанием. Благословив про себя Джеффри, Джослин посмотрел вверх.

На шпиле гигантского обелиска так и висело, застыв, странное облако в форме зонта.

1948. Незадолго до Рождества…

22

It’s Beginning to Look Like Christmas[114]

Прошло пять дней, а облако-зонт всё еще было на месте.

Стальной шпиль Эмпайр-стейт-билдинг пронзил его, точно стрела Купидона. Только зеваки, влюбленные да поэты-песенники заметили его над небоскребом. Всем остальным в эти дни было недосуг.

Облаку и дела было мало, оно ничего не боялось, и уж тем более людей. Разве что жар солнца, пожалуй, мог бы заставить его дрогнуть или даже испариться. Но солнца не было и в помине достаточно давно, чтобы облако чувствовало себя прочным и неуязвимым.

С каждым днем, с каждым часом оно крепло и наливалось силой.

Оно ожидало.

Оно смотрело на пролетающих птиц, на рассеивающийся в небе дым из труб, на снующих по проспектам людей, и детский смех отскакивал от него, как от стенки. Оно даже чувствовало запахи жареного мяса, глинтвейна, теста, корицы и бергамота, поднимающиеся из печей и жаровен. Большой город лежал у его ног, замерзший, оледеневший, но он жил и боролся, как мог.

В Центральном парке атласно поблескивал опалом каток «Уоллмен-Ринк», на мостах, Бруклинском, Вильямсбургском, Трайборо, Куинсборо, мерцали вереницы машин. В роскошных магазинах под вывесками «Мэйсис», «Сакс», «Бергдорф Гудман», «Тиффани» сновали среди гирлянд и золотых ангелочков рождественские толпы, а по радио Бинг Кросби распевал White Christmas и Santa Claus Is Coming to Town.

Облако было терпеливо. Его собратья уже спешили к нему. Скоро, скоро они все будут здесь, кто из Арктики, кто из Канады, кучевые и слоистые, миллионы хлопьев, туманы, снегопады, лед, сугробы, иней, гололедица…

18 декабря 1948 года в 16:12 метеостанция в Бронксе получила от своей сестры в Мейпл-Хайтс тревожный бюллетень, предупреждавший о приближении циклона. Давление упало с 1011 до 971 миллибар.

А над шпилем, выше самого высокого в мире небоскреба, раскинув круг своего зонта, ожидало облако.

23

Baby, It’s Cold Outside[115]

Когда закончилось очень розовое и очень заводное шоу «Копакабана-гёрлз», в круг синего света прожектора вышел конферансье в смокинге и объявил о прибытии Дина Мартина и Джерри Льюиса. Юдора выронила мундштук с сигаретой и восторженно захлопала в ладоши.

Ули Стайнер взглянул на часы и бесшумно вздохнул. Манхэттен очень хотелось сделать то же самое. Она завидовала Уиллоуби, у которой как нельзя более кстати загрипповала кузина Мейбл, избавив ее от этого нелепого маскарада. С самого начала вечера Манхэттен и Рубен смирно сидели за столом и молчали как рыбы. Во время шоу это было не очень заметно, а комический дуэт дал им новую отсрочку.

– Я спою песню, – промурлыкал в микрофон Дин Мартин, – которую привез из Лондона. Она называется I Love Paris…

Юдора расхохоталась совершенно по-детски. Манхэттен вдруг представила ее девчонкой, мечтающей где-то в глуши Огайо (или Оклахомы, или Вайоминга) о звездах экрана и большом городе. По-настоящему ее звали, наверно, Мэри, или Эбби, или Шарлотта… Юдора казалась ей версией Пейдж, только более жесткой, очерствевшей и нарастившей броню. Манхэттен невольно улыбнулась ей. И пожалела об этом. Взгляд Юдоры тотчас устремился на браслет, украшавший запястье Манхэттен.

Ули Стайнер в который уже раз взглянул на часы… Красивые ножки Стеллы Эллибаш могут его и не дождаться, подумала Манхэттен, чего доброго, убегут.

Шоу продолжалось три четверти часа. И вот настал момент, которого так боялась Манхэттен, когда представление кончилось и они вчетвером оказались предоставлены сами себе, лицом к лицу, без алиби.

Юдора заказала еще бутылку шампанского, оживленно болтая со Стайнером. Манхэттен попыталась проявить интерес.

– Он очень хороший булочник, – щебетала Юдора. – Хоть и черный. Мне нравятся черные. А тебе? – спросила она, наставив золоченый мундштук на Стайнера, как дуло пистолета.

– Нет, – ответил он. – Мне нравятся хорошие булочники. Точка.

Золоченый мундштук озадаченно вздрогнул.

Ули Стайнер удержался от нетерпеливого жеста и лишь отклонил указательным пальцем мундштук от прямой траектории.

– Мне нравится хороший булочник, какого бы он ни был цвета. А в тебе, душенька, мне нравится то, что ты понятия не имеешь о ментальном рабстве.

Это было выше понимания Юдоры. Она сделала знак, чтобы официант наполнил ее бокал.

– Ну, голубки! – воскликнула она, обращаясь к Манхэттен и Рубену. – Вы как будто не очень рады скорой свадьбе…