Читаем Ужин с Кэри Грантом полностью

Очень трудно, если уж начистоту. На рассвете после долгой ночи, когда борьба с бессонницей походила на боксерский поединок, Манхэттен всё еще не знала, сможет ли. Хватит ли у нее духу изо дня в день видеть лицо, глаза, жить бок о бок с отцом, который не ведает, что она его дочь.

– Твой старик болен? – спросил хореограф.

Она неопределенно повела головой и плечами, чтобы не врать в глаза, совесть и без того ее мучила. При всей своей вспыльчивости Майк Ониен был душа-человек.

– Что ж! Не могу сказать, что ты облегчаешь мне жизнь, цыпа. Пианист ушел, теперь кордебалет разбегается. Что я могу поделать? Иди ухаживай за своим стариком. Это надолго? Ну конечно, ты не можешь знать. Я попрошу Коттона, чтобы тебя заменили.

Он повторил «Что я могу поделать» еще дважды, но уже без вопросительного знака.

– Спасибо, мистер Ониен.

Джослин поймал Манхэттен в кулисах.

– Что случилось? – прошептал он. – Ты бросаешь шоу?

Утром, когда они вместе ехали в автобусе, она ничего ему не сказала.

– Я тебе потом объясню, Джо, – ответила она вполголоса. – Не здесь.

– Что-нибудь серьезное?

Манхэттен молча покачала головой и ушла переодеваться. Через несколько минут, уже в пальто, она открыла дверь служебного входа. Она уходила, ни с кем не простившись.

– Манхэттен!

Запыхавшийся Джослин что-то протягивал ей – маленький плоский пакетик.

– Вот, – сказал он, облизнув губы, как будто на них осталось съеденное тайком варенье. – Я давным-давно хочу тебе это отдать. В благодарность.

– В благодарность, Джо? Мне? За что?

– Только благодаря тебе я теперь за деньги четыре часа в день занимаюсь тем, что мне всегда запрещала мама: таращусь на женские ножки. Это, кстати, чулки.

Дрогнув лицом в странной кривоватой улыбке, Манхэттен взяла пакетик, перевязанный золотой ленточкой.

– Надеюсь, размер твой, – сказал Джослин.

– Спасибо, Джо, – ответила она севшим голосом. – Ты прелесть.

И, сняв очки, чмокнула его в щеку.

* * *

Во французской пьесе или каком-нибудь романе с закрученным сюжетом об интригах, изменах и мести сказали бы, что она «внедрилась».

Уже две недели работала Манхэттен за кулисами театра «Адмирал», но с Ули Стайнером пересекалась редко. Работа у нее была самая неблагодарная. В полдень она готовила костюмы актеров и относила их кастелянше. Когда они возвращались чистыми, Манхэттен гладила их, упаковывала в полотняные чехлы и вешала в костюмерной на плечики. Обнаружив прореху или оторванную пуговицу, аккуратно штопала, пришивала. За полтора часа до начала представления всё должно быть готово – это она усвоила. К этому времени приходили актеры, и она помогала им облачиться в сценические костюмы. В промежутке находились дела в пошивочной мастерской или надо было помочь Уиллоуби.

Серый форменный халат, в котором она выглядела брошенной мужем гувернанткой, Манхэттен вполне устраивал. Она сливалась с декорациями, занавесами, полумраком коридоров.

Ей очень нравилась Уиллоуби. Главная костюмерша, простая, как ее короткая пламенеющая прическа, и сдержанно-обаятельная, она с царственным спокойствием уже два десятка лет держала в руках судьбы костюмерного цеха «Адмирала» и еще нескольких соседних театров.

В тот вечер – до представления оставалось два часа, – когда Манхэттен в одиночестве отглаживала лацканы, в уборную ворвался Рубен Олсон, личный секретарь Ули Стайнера. Манхэттен с ним почти не общалась, да и не стремилась к этому. Длинные ноги кузнечика и костюм Авраама Линкольна не располагали. Впрочем, когда случай сводил их вместе, он ее не замечал.

С Рубеном Олсоном вошел еще один человек, с белой дирижерской шевелюрой, в наброшенном дождевике с капюшоном, какой мог бы носить старый доктор в семейном фильме с Лесси или Ширли Темпл; в руке у него был тоже докторский кожаный саквояж.

На нее никто не обратил внимания. Оба, правда, поздоровались, но ее для них всё равно что не было. Они говорили между собой, и Манхэттен поняла, что человек, словно вышедший из фильма про Лесси, был адвокатом.

– Ули пугает меня и очень огорчает! – причитал «доктор». – Он опять будет играть свою коронную сцену и упираться рогом, а ведь вся эта история может стать для него роковой.

– Мы должны убедить его, что речь идет уже не просто о нападках в какой-нибудь газетенке, что всё очень серьезно. Если эти люди начнут копаться в его прошлом…

– Они найдут то, что хотят найти. Это не составит труда, Ули никогда не скрывал своих симпатий.

– Когда он должен ехать туда?

– Через три недели. Есть время обдумать стратегию, выяснить, ссылаются ли на первую или пятую поправку…

– Насколько я понял, первая и пятая поправки – больной вопрос для Комиссии, – перешел на шепот Рубен.

– Постараемся этого избежать, если получится. Но нам Ули должен рассказать правду…

Дверь уборной громко хлопнула, как хлопают двери в старинных драмах. На пороге стоял Ули Стайнер, в своем верблюжьем пальто с черным бархатным воротником и шляпе с такой же лентой, приняв театральную позу и выдерживая положенную драматическую паузу. Из нагрудного кармана выглядывал платочек от Hermès с узором из стремян. Он не спеша снял перчатки цвета свежего масла.