Читаем Умру вместе с тобой полностью

– Опять же слухи – у нее в детстве с родной матерью-алкоголичкой были проблемы. И Романов и в ее воспитании принял самое деятельное участие. Она намного старше Феликса. И знаешь, что мне показалось тогда? Она влюблена в Романова. Она пыталась это скрыть, но это было так пылко, что она не справлялась. Это выплескивалось наружу. Конечно, с точки зрения семейственной они никакие не родственники. Она просто его воспитанница. Но он… как бы это сказать… он всегда выглядел крайне смущенным, когда она проявляла чувства так открыто. Но по-моему, ее надежды тщетны, потому что тогда он не отвечал ей взаимностью. Старался как-то все это сгладить. Убрать от посторонних глаз.

– Не хочет пересудов, – заметила Катя. – У него такая блестящая политическая карьера, он умно распорядился своей славой победителя террористов.

– Может, он этого и не хотел сам. Обстоятельства так сложились. Жизнь позвала. В глазах общества он все эти годы настоящий герой после спасения детей в той школе. Был ранен, усыновил сироту, вырастил его. Политика сама взяла его в оборот. И за эти годы он стал тем, кем стал. На него возлагают определенные надежды и в будущем. Слышала, наверное, что о нем говорят и что ему прочат? Правда, неясно, насколько это возможно сейчас. Однако перемены все равно наступят. И возможно, именно он, Романов, будет востребован как никто. Ну а сейчас он только готовится к большому старту, как ракета. Использует все возможности, благотворительность в том числе. И международные связи. Его тоже разглядывают со всех сторон и там, и здесь. Эта история с выставкой, с подаренными музею его фондом экспонатами – она ведь тоже не случайна. Это его расчет, и весьма тонкий. Теперь вот интеллигенция, креативщики, пресса об этом говорят, пишут. Все в плюс, все пиар в копилку политического капитала.

– Сережа, а по какому артефакту тебя его фонд пригласил экспертом? – спросила Катя, хотя… ей показалось, что она уже знает… знает ответ.

– Эта скульптура.

Мещерский указал на голову, вырезанную из черного дерева, в прошлый раз так поразившую Катю.

– Знаешь, я так и думала. Он жуткий.

– Эта вещь прекрасна. – Мещерский подошел к витрине.

– У него человеческие зубы! Это не дерево. Это… это отвратительно.

– Человеческие зубы, да. – Мещерский все смотрел на артефакт. – Языческое искусство, Катя, надо принимать таким, какое оно есть. Каким оно было века, тысячелетия назад. Этот экспонат уникален. Не многие музеи мира могут похвастаться таким редким образчиком африканского искусства.

– Где вы его откопали?

– В Брюсселе. Он принадлежал антикварному дому Мерсье, они купили его в шестидесятых и с тех пор не продавали никому. Включили в свою коллекцию. Но у них сейчас дела пошли под откос, и они распродают коллекцию дома. Так что фонд Романова и несколько очень богатых нефтяных тузов из Габона подсуетились и купили это. Ну, фактически фонд Романова это сделал, выплатил львиную долю стоимости.

– А твоя роль какая во всем этом?

– Я помог не довести дело до аукциона, где ставки бы еще взлетели. Я также покопался в истории, в семейных архивах.

– И что? – Катя смотрела на артефакт. – Что ты нашел?

– А почему это тебя так беспокоит?

– Афия ведь тоже имела дела с этой вещью. Я поняла, что она в коллекции, наверное, самая ценная и…

– Что? – Мещерский усмехнулся.

– Самая страшная, Сережа. Она, эта… черная голова – страшная!

– Как ты ее назвала? Ее так мой дальний родственник называл в письме матери.

– Что насчет твоего дальнего родственника?