Читаем Учеръьёсы Сугона полностью

Под чьим еще именем выступали со всякой непонятной ему khuin-ёй какие-то боги, Иван не узнал, потому что, почуяв чье-то присутствие, приоткрыл глаза и Борода тотчас же пропал. Теперь все поле зрения Учерьъёсы заполняла физиономия — про себя он окрестил её кривой харей — какой-то девушки с торчащими изо рта кривыми зубами. Она сидела над Иваном на корточках, глядя на ослабевшего Учерьъёсы внимательно и о чем-то тихо переговаривалась с молодым мужчиной с копной непокорных черных волос.

● Арамчик, кажись вот пассажир, - сказала женщина с сильным, почему-то, польским акцентом.

● Совсем приплыл, с виду руssкай лох, короче то, что надо, - сказала она.

● Эй, доходяга, жить хочешь, - спросила она, высунув язык, и облизнув им кончик крючковатого носа, достающего верхнюю губу.

● М-м-м-мм... - жалобно простонал Иван, только сейчас ощутивший, как он продрог и голоден и как сильно, в сущности, хочет жить.

● А знаешь, кто тебя довел до жизни такой, пся крев, курва, - сказала тихо девушка.

● М-м-м-мм, - жалобно промычал Иван, глядя, как девушка раскрывает пакетик с лапшой, достав его из кармана.

● Руssкий ублюдок на Khui, - сказала девушка с плохо скрываемыми отвращением и ненавистью.

● Марыша, - укоризненно и тихо сказал молодой человек с внешностью античного мима Гарикоса Мартиросякоса, рисунок которого в учебнике истории Многонациональной РФ до Катастофы хорошо запомнил Учерьъёсы (Марирокосянец на античной голограмме-памятнике, одетый во фрак, совал голову в djoppu, крича «попка-рруский дурррак — слово «русский» было написано именно так, не с двумя ss, что и позволило ученым как с точностью датировать памятник, так и смело говорить о его подлинности).

● Знаешь, из-за кого все твои мучения, пся крев, разрази меня ксендз и Дева Марыша, - сказала девушка.

● Кто виновен во всех твоих бедах, сто чертей ему в Силези... тьфу, в селезенку? - сказала она.

● Путлер-ngh765895m/d, - сказала она.

После чего, засыпала лапшу, почему-то, себе в рот, а сама, присев на корточки рядом с Иваном, положила его голову себе на колени, расстегнула грязную рубаху и стала тыкать Ивану в лицо тощей сиськой.

● Соси, - сказала она.

● Соси, там молоко, - сказала она.

Оголодавший Иван послушно зачмокал. Молока в сиське девушки не оказалось, зато оказался фотоаппарат и оказался в руках молодого черноволосого человека. Аппарат заклацал...

Позже Иван увидел эти снимки в газете «Европейская Правда»: себя — отощавшего, завшивленного, грязного — присосавшегося к пустой сиське, и полячку, отстраненную от сиськи и мужчины на своих коленях, которая полячка глядела в небо с выражением ангельского смирения. Под снимком была подпись:

«Ангелы сопротивления ДОХУ дают истерзанному народу молоко учения Алексия Навальняка»

И чуть ниже:

«Обратите внимание на библейское лицо Марыши Пшентовской, которая отдает руssкой сволочи свое тело и душу, чтобы поднять из пучин голода и рабства»

… Иван поначалу очень расстроился из-за этого снимка, решив даже, что это манипуляция. Но позже понял, что когда речь идет о борьбе, личное нужно оставлять в стороне. Тем более, после сиськи и фотосессии ему правда дали «Мивину». Потом Ивана, сумевшего встать на карачки, отвели на конспиративную квартиру и познакомили со всеми апостолами. Дело в том, что последователи Алекса делились на пятерки — их называли апостолами — которые в целях конспирации не видели лиц никого, кроме своих братьестёр. Во время проповедей все заматывали лицо ссаными тряпками (ссали на случай штурма с нервно-паралитическим газом, который путирастам поставляли киргизские лошади). Так пятерка ДОХУЯ, недавно потерявшая своего члено Ярмавира — и ставшая поэтому на время ДОХУ - вновь стала пятеркой. Кроме Кшыштыши, как она попросила себя называть, сама называя Ивана почему-то «руssкой курвой» и «быдлом холопом», новыми сестробратьями Ивана стали: гражданка Израиля-на-Буге Шмуля Абрамцман, русский гей Иван Пидорко, и армянский пацифист (тут Иван невольно сжался) Арамчик Ксенофобянчик. Все они занимались в Организации не только городскими протестами, боротьбой против режима и пропагандой, но и вербовкой новых сторонников. А это, учил из Лондонграда со своей голограммы Волк, было едва ли не самой важной частью работы подпольщиков. Такой трудной, но тяжелой:

● Чем больше у нас в Организации членов, - говорил Волк.

● Ну и пусек, - говорил он, похохатывая.

● Тем выше уровень поддержки нашей организации друзьями свободы и людьми, готовыми на все, чтобы получить доступ к остаткам нефтепромы... тьфу, blead, в душам и сердцам народонаселения Многонациональной Московской Федерации, - говорил он.

● Грубо говоря, нам платят за голову, - говорил он.

Апостолы “пятерки”, в которую попал Учерьъёсы, стали настоящими чемпионами Организации в том, что касалось вербовки. И у каждого был свой особенный, уникальный, характер.