Читаем Учеръьёсы Сугона полностью

● Чем дольше читаю Валлона, «Историю рабства», тем больше нахожу её написанной написанной, как авантюрный роман. Вообще, чем больше я открываю для себя то, что условно можно назвать не художественной литературой, тем больше убеждаюсь, что английская документалистика это «данные бюро статистики», основанные на разведывательной деятельности, французская же — приключенческий роман. Валлон в своем блестящем романе категорически осуждает рабство, - буквально, бесится, если мне будет позволено такое слово — и, в контексте поднятой темы, ожидаемо упоминает Аристотеля и Платона. Еще и Ксенофонта, но мой любимый грек, человек прямой и военный, в отношении рабства высказывался по делу, как «Домострой» про барашка: когда забить, когда готовить, на что пустить желудок и почки (почки очень советую с гречневой кашей!:), что сделать из шкуры. Аристотель же и Платон о рабстве именно что теоретизировали. Валлон, с присущим французам умением находить удачную фразу, оборот, парадокс, который разрешается говорящим у нас на глазах, бон мо, резюмирует отношение великих к рабству следующим образом. «Платон видит в обществе слепок с природы... Аристотель же видит в природе слепок с общества...». После этого Валлон не может удержаться и добавляет (хотя любой артист объяснит вам, что «добивать» публику после благоприятно произведенного впечатления дело неблагодарное, всё может сорваться; именно поэтому в сказке про дракона герою часто ставят условием «наносить всегда только один удар») еще одну фразу. «... и в этом состоит гениальная ошибка гениального философа». И в этой фразе, сказал бы я, и состоит гениальная ошибка гениального французского исследователя:) Сказано это (Валлоном) ради красного словца, ну и, уже заканчивая фразу про природу и слепки, я знал, что за нею последует. Так я часто знаю, какие события произойдут в фильмах и сериалах, докучая этим супруге (дело тут не в даре предвидения, а во вполне очевидной драматургии текста). Эта фраза все портит хотя бы потому, что, на мой взгляд, Аристотель не был гениальным философом. Теперь давайте подумаем, кто прав — Платон или Аристотель. Само это противостояние немного искусственное само по себе, это классические «папа или мама», «Пушкин или Лермонтов», «Луна или Солнце», но предположим... Казалось бы, прав Платон. Общество, элементарно, моложе природы. Если же подумать, то, с точки зрения самого Платона, наш мир есть не что иное как проекция настоящего мира. Как и то, что мы видим — не что иное, как проекция нас самих (мир это то, что  мы о нём думаем, у предметов даже нет того цвета, который им придаёт строение нашего глаза, отсылая эту картинку в мозг). Таким образом, этот мир — слепок с нас, а раз так, то прав Аристотель. Если, конечно, допустить, что он именно это имел в виду, что не факт: мы говорим о проекции Валлона на Аристотеля (и видим Аристотеля таким, каким его видит Валлон). Что дальше? Аристотель, по мнению Валлона, приветствует рабство, Платон — не приветствует, но и не осуждает. Валлон его категорически осуждает, потому что рабство в его время уже экономически неэффективно, невыгодно. Валлону уже нужны рабочие, которые будут трудиться, как рабы, но при этом ощущать себя «свободными людьми», и нести цепи своего рабства с радостью, никуда не сбегая. Лучший способ сделать это — убедить их в том, что они свободны (примерно так убеждали сельскохозяйственных илотов СССР, колхозников, не забывая, конечно, про плеть). Но это не так интересно, как то, что, если мир это слепок с нас, а мы — слепок с настоящего мира, то... Французская историческая школа достигла своего художественного пика в романах Дрюона (этот человек Академик и академик: Академик литературный и академик-историк) и крупнейшей исследовательницы (злые языки говорят, создательницы) катаризма, архивистки Анны Бренон. Валлон — достойный их предок, и как настоящий писатель, основывает свой исторический анализ на литературных источниках. Что, кстати, вполне обоснованно. Какие-то представления о застольных традициях в Риме мы и правда можем почерпнуть из описания пира Тримальхиона, похоронных обрядах ахейцев — из Гомера, и т. д. Но Валлон не то, чтобы пренебрегает, но куда меньше использует — что понятно с учетом времени, когда он жил — другие источники, например, археологические. В то же время, как писатель, я не могу не восхититься французом и точностью его наблюдений. Так, говоря о фигуре раба в античной литературе, Валлон сразу же вспоминает Мольера. И говорит вполне очевидную для меня вещь: «Разбитные слуги Мольера, все эти Маскарили и Сганарели... имеют мало общего с настоящими слугами эпохи самого Мольера... это, скорее, типы и характеры, почерпнутые великим комедиографом из античности». Наблюдение в «десятку». Это наталкивает меня на мысль о том, что времени действительно нет, а есть одни и те же тексты, которые повторяют, на разные лады, одни и те же боги под разными личинами (например, они рассказывают нам вечные, как Эллада, басни под масками то Марии Французской, то...