Читаем Учеръьёсы Сугона полностью

Дух и правда о многом напоминал, впрочем, с горечью подумал Иван. Ведь сам он, Учерьесы, не мылся так давно, что от него пахло примерно так же, как от продуктов жизнедеятельности «бельгийцев». Иван мечтал если не о душе, то хотя бы о возможности растереться снегом, чистым белым снегом, который так мягко ложится на землю в родной Кандапоге... но, увы. В сказке про Русалочку Русалкян, рассказанной Ивану его подчиненным во время войны в Харцхаке, все оказалось правдой! В Москве даже снег оказался грязным и отвратительно неприветливым! И умываться им не имело никакого смысла, только сильнее испачкаешься. Иван грустно покачал головой и, заслышав шаги первой прохожей, торопившейся на первый поезд, приготовился.

Следовало постараться!

Ведь вчера он не справился с управлением коляской, отчего механизм пришлось чинить, и босс трудового коллектива, Зильбертруд, психанув, обещал «наказать Учерьъесы рублем». По словам Зильбертруда, новенький в бригаде оказался самым тупым и непонятливым в техническом плане. Со вздохом Иван подумал, что шеф в данном случае прав. Ведь ему, Учерьъесы, никак не давалось управление инвалидной коляской, этим чересчур сложным механизмом, который Зильбертруд, по его словам, «увел» из квартиры какого-то «старорежимного «очкарика». Не то, чтобы Иван всерьез боялся угроз Зильбертруда, ставшего Учерьъесы в Москве отцом родным, и спасшего Ивана не только от военной полиции (факт дезертирства с войны в Харкцхаке никто не отменял), но и от голодной смерти. Он просто в глубине души чувствовал огромную признательность к этому большому мужчине с маленькими глазками... мужчине, сколотившему в метро бригаду нищих — все происходило законно, по лицензии московской мэрии, что заботилась как о развлечении горожан, так и о поступлениях в бюджет — и который мужчина, несмотря на вспыльчивый характер и привычку, вспылив, пускать газы, обладал и добрейшим сердцем.

Молдаване-паралитики, нанятые в бригаду прошлым летом, так и говорили:

● - Зильбертруд-то наш добряк, - говорили они, подергивая лицевыми мускулами и пуская пену изо рта. - Без ЗильбертрудА на Москве не выловишь и рыбки из пруда.

Молдаване, древний мудрый народ, которому РФ по репарациям подарила 10000 млн тонн золотом (просто их украли в Молдавии свои Зилибертрудяну, поэтому простым молдаванам пришлось ехать работать в Москву, как раньше) как всегда были правы.

Зильбертруд знал в Москве, и, что важнее, в мэрии Москвы, все, всех и вся. Потому их, как его называл сам начальник, творческий коллектив попрошаек и поддельных калек, в Москве процветал.

В общем, решил Иван, сегодня надо заработать, чтоб заплатить и в obshak и за починку коляски и порадовать толстяка. Потрудиться и за себя и за того парня, подумал Иван, вспомнив чудовищное пузо Зильбертруда, которого вся бригада, включая цыган-лилипутов, любовно звала Львович.

... Показалась первая прохожая. Хрупкая, стройненькая москвичка цокала своими трогательными каблучками по плитке, уложенной рязанскими гастрабайтерами, которых монголы ввозили по трудовым договорам с мэрией Москвы. Девушка прижимала к груди какую-то книгу — москвичанки вообще много читают, отметил Иван с недоумением — и мечтательно смотрела вдаль. Учерьесы дождался, когда стройные девичьи ноги в колготках типа леггинсы (богатая!) поравняются с его коляской и заныл:

● Ветерану войны в Харцаке... Подайте... Вырвался чудом из окружения... Подайте Будды и его многонациональных святых ради барышня...

Ножки остановились, Иван, не поднимая головы, ждал.

Маэстро Зильбертруд учил ни в коем случае не устанавливать прямой зрительный контакт с тем, кто подает, пока подающий роется в кошельке. Посмотреть в глаза следовало, когда человек протягивал руку с милостыней. Как правило, это срабатывало. Подающий, устыдившись размера милостыни, каков бы он не был, добавлял к подаянию еще чуть-чуть. Девушка, покопавшись в сумочке, протянула Ивану смятые купюры. Учеръёсы, профессионально не глядя на деньги, быстро прикинул размер подаяния — ничего себе, двадцать три костромских лата! - и начал потихонечку раскачивать коляску, протягивая в то же время руку навстречу девушкиной. В момент встречи рук — когда Зильбертруд обучал новичков этому фокусу, то всегда показывал какой-то грязный листок с полуголыми мужиками, тянувшими друг к другу пальцы и болтал о какой-то акапеле - коляску следовало опрокинуть резким движением бедер. Такой маневр Львович называл «вильнуть srakkoi для элитной московской публики». После этого наступал самый опасный момент трюка, ведь «калеке» предстоял полет вниз по лестнице, все сорок три ступеньки, до самого пола.