Но разве не об этом девушка мечтала? Разве её не отягощал этот наивный ребёнок? Неужели всё дело в привычке и негласной ответственности? Фитоняша вынимает Фотоняшу из-под подушки и с наслаждением отмечает её сочность. Но наслаждение это ограничено, сжато, словно оно непозволительно. И любуется Фитоняша украдкой, будто совершает преступление.

На следующее утро они с Готом отправляются прошаривать улицы и опрашивать прохожих – увы, без фотографий, что, в общем-то странно и дико, когда у них дома куда не глянь найдётся фотокарточка. Фитоняшу опять жалит чувство вины, как будто её тыкнули носом в свой эгоизм. В свою самовлюблённость.

– Вы не встречали парня, который читал стихи? – рассеянно спрашивает Гот.

– Какие стихи, дубина? – шпыняет его Фитоняша. – Думаешь, в таком состоянии он стал бы ораторствовать?

– Ты права, – с грустью оседает Гот. Ему приходится скорректировать список вопросов, и теперь его интересует преимущественно одежда и внешность. – Светло-русые кудри, не слишком высокого роста, – бормочет Гот, но проплывающие мимо люди лениво ворочают головами, даже не желая покопаться в памяти и сверить портрет.

Парочка весь день бегает по дворам, лазает по окрестным местам и вылизывает город, но не берёт след. Никто не видел Чмо. Потому что ангелов не видят.

Разочарованные и уставшие, на одной силе воли движутся домой, где их ждёт одна Боль. Чёрная и голодная.

– Мне кажется, что он ушёл из-за меня, – внезапно сообщает Гот в прихожей. – Он столько раз ластился ко мне, так искал моего расположения, а я мнил себя слишком занятым и поглощённым собой, чтобы тратить время на назойливого сопляка. Наверное, это было слишком обидно и небрежно, – вздыхает.

– Слушай, ты ничем ему не обязан. Ты ему не отец, чтобы беречь его хрупкую душу, – резонно утешает его Фитоняша, хотя ещё вчера сама посыпала голову пеплом.

– Знаешь, этот грёбаный квест похож на детскую игру в прятки! Там ещё вожатый повторяет всё время, заканчивая считать «Кто не спрятался, я ни виноват». А если спрятался? Значит ли это, что я виновен? – терзается Гот. Видно, что эту лирическое сравнение он вынашивает не первый час.

– Ерунда! И вообще, думала, ты не любишь пафос. Куда подевалась твоя циничность? Из-за этого малолетки мы весь день угробили на поиски! Не хватает только карты сокровищ! Между прочим, о нас этот слюнтяй даже не подумал! Что мы будем метаться и дёргаться. Он даже телефона не взял, и как нам с ним связаться? Тоже мне бедняжка! – раззадоривается девушка. Гневаться всегда легче, чем обтекать страхом и сожалением.

– В чём-то ты, конечно, права, но ведь нельзя от него отмахнуться просто так. Это ведь не игрушка. И не учёба. А человек. Живой человек! – Гот уже вытирает стену спиной, съезжая на пол.

– Ну, не факт, что ещё живой… – незримой булавкой колет его Фитоняша.

– Издеваешься? – поднимает голову Гот.

– А чего я сюсюкаюсь с тобой? Я, между прочим, отлично понимаю, чего не выдержал мальчишка. Подозреваю, ещё недолго – и я свинчу бог знает куда! Потому что твоя зараза на всех нас расползается! Только твои чувства уважительны! А наши несерьёзные чувствишки, будь то любовь или жажда признания, слишком мелки для тебя! Ты лишний раз упьёшься превосходством, чем войдёшь в положение и попытаешься понять! – заведённая, танцовщица не может остановить потоки слов, которые нельзя удержать ни одной гидроэлектростанцией. Любую плотину сметёт, как щепку.

Несчастный Гот морщится и хватается за уши. От напряжения вены его надуваются, напоминая нитки тампонов. Следующая лавина упрёков смывает его, и слабый представитель мужского пола уползает в свою комнату с Болью, зажатой под мышкой.

Обида

Когда с момента исчезновения Чмо минует неделя, Гот впервые пишет реалистичный портрет. По крайней мере, пробует написать, так как никаких других изображений после себя Чмо не оставил. После него сохранились только стихи, упакованные в блокнот, точно вещи в коробки, пыльный Матвейка и коллаж из стикеров «Iove is…», на которых написано:

«Любовь это… быть далеко, но мысленно рядом».

Или:

«Любовь… это преодолевать ваши различия».

Или:

«Любовь это… принимать друг друга со всеми недостатками».

Или:

«Любовь… это неспособность долго дуться».

Гот понимает, что он совершенно не умеет любить.

А ещё после себя Чмо оставил Боль. Вернее, он её подарил. Гот чешет пушистый подарок, подавляя желание свернуть ему шею, чтобы выместить свою злость на ком-то более слабом. Чтобы взбунтоваться и подтвердить свой протест. Мол, не нужен ему никакой подарок. Ему нужен Чмо. Но раз его нет, то пусть получает свой презент обратно. Пусть давится им и знает, что Гот не нуждается в его подношениях. Бедная кошачья шкирка потрёпана, точно Боль только что выдернула свою голову из капкана. Пальцев.

Гот проводит рукой по ворсу медведя и зажмуривается, вспоминая, как когда-то – ещё недавно – всё было хорошо. Готу нетерпимо хочется отшлифовать прошлое. Если бы он только знал, что рухнет в неизвестность, то схватил бы Чмо за запястье и не отпустил.