– Это уже традиция. Это уже закон. Куда я бы я ни пошёл – всюду презираемый изгой.

Почему-то слова, сказанные шёпотом, имеют больший вес. Большую глубину. Большую важность. И Гот шепчет. Его голос всё худеет. Кажется, чем тише сказано, тем призрачней и происшествие. Гот бы с удовольствием спрятал голову в песок, но его голову прятали только в унитаз. Точно так же макают кисточку в банку с водой.

Гота доканывает их убогое жилище. Нет посуды. Нет постельного белья. Казённые шторы удручают. Они рваные и напичканные порошком пыли. Прозрачно-коричневая плёнка. В комнате воняет кошачьей мочой. Благо это зловоние сбивает стойкий запах краски. Вместо лотка подрезанная коробка из-под обуви, обёрнутая полиэтиленом. Кошку пугает шуршание пакета.

Гота пугает жужжание принтера. Его старательные шипящие толчки. Словно гачи зимних лыжных штанов трутся друг о друга при ходьбе. И финальный журчащий выпуск бумаги. Мурашки по коже. Уже полчаса длится его жевание. Чудится, оно уже не прекратится никогда. Но вскоре машина умолкает.

Гот выбирается из логова и наблюдает, как Чмо, приложив блокнот в качестве линейки, дербанит листок на части.

– Тебе всё мало? Никак не уймёшься? – больше утверждает, нежели спрашивает Гот.

– Я напечатал свои стихи. Рассеем их по почтовым ящичкам? Такое распространение не столь энергозатратное, зато более индивидуальное! – улыбается мальчик.

– Занимайся этим один. Я пас, – отступает длинноволосый парень.

– Хорошо. Не буду тебя заставлять, – не возражает Чмо, мучаясь с размножением записок.

– Удачи, – совсем не искренне желает Гот, возвращаясь в мастерскую.

Оглядывает армию полотен. Уже давно он потерял надежду обрамить их достойными рамами в стиле старинного замка. Винтажные рамки никогда не окружат, не оквадратят, не опрямоугольничат его картины. Его картины потерпели неудачу, и Гот отворачивается от них. Обвиняет. Не терпит их присутствия. Лучше всё забыть. Вытеснить из памяти. Подавить. Выбросить на помойку, как ненужный хлам. Только Гот радикальный малый. Он не церемонится с акриловыми ублюдками.

Он проходит на кухню и откапывает нож в раковине, который годится только для того, чтобы нарезать мягкое масло и намазывать его на хлеб. Разглаживать ровным слоем.

Ничего. Картины тоже неплохо колет. Гот втыкает столовый прибор в нарисованных вандалов. Лезвие тупо тычется, скребётся едва-едва, но всё же полосует, разрезает краски, дырявит холсты. Гот сожалеет заранее, но не может остановиться. Он понимает, что горячится, и сердце обливается кипятком, а не кровью, но кто-то внутри него, кто-то жестокий, но справедливый наказывает Гота. Кто-то твёрдо гнёт свою линию, не щадит несчастного художника. Уже и глаза мокрые, как безе.

Всё испорчено. Невозвратимо. Гот с жалостью глядит на Боль, которая скукоживается у двери.

Гот в отчаянии ныряет под колючее одеяло с головой. Это весь его дайвинг. Гот Архимедом плещется в этом море. И тонет.

Не валентинки

Чмо набрасывает шкурку почтальончика. Или курьерчика. Или кого там ещё. Чмо бегает из домика в домик и кормит почтовые ящики записульками. Приходится ждать, конечно, пока кто-то выйдет или зайдёт, чтобы проникнуть внутрь. Чмо пробовал позвонить по домофончику, но его посылали на мужскую писю. И теперь Чмо ждёт, пока кто-то выйдет из домика.

В подъезд заходит девушка в бежевом пальто. Опрятная ухоженная девушка. Чмо спешит за ней. Проникает внутрь. Рассыпает записки по адресатам.

– Что вы делаете? – интересуется девушка в бежевом, подозревая подвох.

– Да так, пустяки. Открытки раскладываю, – объясняется Чмо и протягивает ей одну «визитку».

– Спасибо, – вынужденно благодарит она и пробегает взглядом по тексту. Быстро пробегает. Прямо-таки марафонец. – И какой у этого всего смысл? – у девушки суховатый голос, совсем не такой, как у Чмо. И каре у неё уложено ровно.

– Хочу заставить людей улыбнуться, – смущается Чмо.

– И как? Удаётся? – щурится она.

– Пока нет, но у меня есть одна полезная привычка. Когда у меня что-то не получается, я пробую ещё раз, – признаётся мальчишка в своей кофте, покрытой катышками.

– Бывают ситуации, когда второго шанса не предоставляется, – замечает подъездная собеседница.

– Бывают ситуации, когда его не замечают. Или просто не хотят замечать. Ленятся или ставят на себе крестик, – парирует Чмо.

Девчушка и впрямь примеряет улыбку, уже поднимаясь по лестнице. На душе Чмо делается светло и ясно. Он на верном пути. К смерти.

Муха

Фитоняша с грустью хлебает бульон, в котором плавают макароны «паутинка яичная». Фитоняша беспокоится за свою форму. Уменьшается продолжительность её репетиций. Мышцы противятся. Фитоняше тесно в их теремке. Фитоняше больно, что ей негде выступать. Фитоняше грустно, что у неё нет яркого гардероба и косметики. Фитоняшу терзают лишения. Фитоняшу злит Чмо, которого становится слишком много. Который везде. Он словно стремится стать главным героем не только в своей, но в их с Готом жизнях. Это возмутительно. Это раздражает. Душный чопорный диктатор.