Читаем Убить Зверстра полностью

— А чего вы остались тут? — поинтересовалась я, когда Дубинская с явной завистью рассказала мне это, хотя я на ее месте вряд ли позавидовала бы кому-то из них.

Да, по правде говоря, и Жанне Львовне завидовать не приходилось: если Сухарев и есть маньяк, то мало ли что он мог сделать с ее дочерью за столько-то дней ее отсутствия. Почему-то же Алина не приезжает, не звонит и даже на звонки не отвечает. И началось это как раз после убийства сынов Сухарева. Накануне вечером они были тут, а после — от них ни слуху, ни духу. Это же чудесно и распрекрасно, что Дубинская и в мыслях не допускает, что Николай Антонович может быть опасен для ее дочери, иначе бы она извелась тут от тревоги, догадок и предположений. Одно из двух: или у нее сверхздоровая интуиция, сообщающая уверенность в благополучии дочери, или, наоборот, эта дамочка превратилась в бревно бесчувственное. Второе мало походило на правду, но и первое при больных нервах не тянуло на непререкаемость.

Исходя из сказанного, я боялась задавать Жанне Львовне много вопросов, чтобы не натолкнуть ее на страшные подозрения в отношении Сухарева. Пусть живет спокойно, раз уж ей дано это относительное счастье.

— Я не хочу разминуться с Алиной, — призналась она после минутного раздумья. — Если у нее выберется свободная минута, она же меня здесь будет искать. Понимаете?

— Да, да, конечно. Вы правильно рассудили.

От чего свободная минутка, чем она объясняет занятость Алины, почему уверенна, что дочь занята, а не попала, например, в беду, из которой ее надо выручать? Вопросы, вопросы… Но я помалкивала. Я боялась вывести из спячки злых бесов тревоги в душе Дубинской. А между тем я даже не знала, знает ли Сухарев о гибели своих детей, был ли на их похоронах, присутствовал ли на поминках по истечении девяти дней. Что с ним, где он и почему скрывается, если скрывается не только от Жанны Львовны?

— Я верю своей доченьке, — продолжала она. — Алина очень осторожная и сообразительная, она хорошо разбирается в людях, и не может попасть в неприятности. Я даже думать об этом боюсь.

Вот тебе и на! Все дело, оказывается, в ее силе воли, в умении погасить дурные мысли, в глубокой внутренней культуре и контроле над эмоциями. А я тут гадаю: интуиция или бесчувственность. Все же меня что-то останавливало от расспросов. Если в Дубинской и существует равновесие между рацио и эмоциями, то оно было хрупко и неустойчиво, и любое необдуманное слово могло его нарушить. Я приехала сюда в надежде разузнать о прошлом Сухарева, сколь бы коротко Дубинская ни знала его по работе на стройке в их коллективном хозяйстве, и для того, чтобы выйти на него сейчас. А для этого мне нужен был адрес Алины, раз она не отвечает на телефонные звонки. И заполучить эти сведения надо было так, чтобы не проявить свой сыщицкий интерес, который может людьми непосвященными трактоваться не как таковой, а как бестактность.

Вдаваться в воспоминания, говорить о своей работе и о людях Жанна Львовна явно не желала или, что скорее, я не сумела настроить ее на этот лад, невзирая на мимозу. Поэтому о недавнем прошлом Сухарева мне узнать ничего не светило.

— Не знаю, — начала я импровизировать, — понравится ли вам моя идея. А суть ее вот в чем: если вы живете в удобном месте, то я могла бы заехать и оставить Алине Ньютоновне записку или передать что-то на словах.

— А вам это не трудно будет, Ирочка?

— Какой труд? Я видеть не могу ваших страданий, сижу и только думаю, как вам помочь. Неудобно было навязываться.

— А мне неудобно было просить вас о помощи. Прямо хоть разорвись: и туда надо бы заглянуть и отсюда уезжать нельзя.

— Вот и договорились, я вам обязательно позвоню вечером и обо всем доложу.

— Я ничего писать не буду, черкните сами, чтобы она позвонила мне.

Мы уже вышли на лестничную клетку, когда я спохватилась:

— Чуть не уехала! Я же вашего адреса не знаю.

— Это в центре, совсем рядом с центральным универмагом, — сказала Дубинская и назвала мне свой адрес.

***

Сказать, что я имела массу предположений, было бы преувеличением, скорее у меня их не было вовсе, хотя признаваться в этом не хотелось даже самой себе. Так, кой-какие контуры и черновики версий различались в воображении и все. То я зрела Алину Ньютоновну и Сухарева, которых в глаза никогда не видела, на море — в шезлонгах и под зонтиками, то представлялись они мне скрывающимися от людей на сибирской заимке, а то мерещилась дочь Дубинской с перерезанным горлом в своей квартире, а Сухарев утопал в тумане.

Вариант с южными морями был предпочтительнее не только потому, что я Рак и люблю море. Он свидетельствовал, что голубки решились на медовый месяц, выбрав для этого пляжную экзотику. Значит, они не только не скрывались от правосудия (хм! — даже выставлялись, что называется, до обнажения), но и не знали о трагедии.