Читаем Убить Зверстра полностью

Вторую веточку я приготовила для Валентины, хотя она, с учетом того, что я задумала сегодня сачконуть от работы, достойна и большего — двух веточек, но ей еще рано преподносить четное количество цветков. Это я Зверстру преподнесу парочку душевных колючин, когда увижу его в гробу. Не знаю почему, но его присутствие на земле не устраивало меня больше, чем многих других людей, не считая пострадавших. Ну, наверное, и Ясеневой.

Поставим точки над «і». Валентина заслужила благодарность не только за то, что согласится сегодня работать без меня (куда же она денется?), но и за то, что вчера бегала на базар за покупками для своей семьи. Казалось бы, причем тут я? А вот удалось мне поговорить с Алешкой и навести кладку к Артемке без ее всевидящего ока. И как тут не порадоваться?

Мысль о том, что я сегодня не буду плясать за прилавком и натихаря завидовать покупателям за их вольное гуляние, вконец расхолодила меня. Я даже спешить на работу перестала, не подумав о том, что с утра к нам могла заглянуть Дарья Петровна.

Но ее в зале не было, как не было и Валентины, лишь Настя, расстроенная очередными попытками незалежной власти извести народ некачественными продуктами питания, домывала пол.

— Что, еще никого нет? — невинно улыбнулась я.

— Уже никого нет, — с укоризной ответила она и пустила струю воздуха из перекошенных набок губ, чтобы сдуть с глаз прядь волос. — Марина подхватила бумаги и пошла закрывать квартал, а Вера Васильевна где-то отбивается от экологов. Прицепились, что мы плохо чистим тротуар от снега. А я не успеваю одна со всем справляться. Никто не хочет войти в мое положение. Хоть бы он растаял скорее.

— Нельзя торопить время, грех, — объяснила ей я.

— Почему это? Желание весны грех? — она скептично усмехнулась. — Ну такого я еще не слышала.

— Не понимаешь? Ведь это покушение на себя через укорочение срока жизни. Ты никогда не носила фамилию Дубинская? — спросила я, отвлекаясь от симптомов суицида в Настином характере и останавливая поток ее жалоб. — Нет?

— Чего ты выпендриваешься все время? — с прищуром глядя на меня, пустилась она в выяснение отношений. — Причем тут Дубинская?

— Это я к слову, — отмахнулась я. — А вот о желании весны подумай серьезно. Может, тебе даже придется пойти в церковь и покаяться. Ведь твои помыслы «скорее да скорее» укорачивают жизнь не только тебе, но и людям — время-то для всех бежит одинаково. Каждый миг — это наша жизнь, и этих мигов нам отпущено ограниченное количество. А ты так легкомысленно разбрасываешься ими: «Хоть бы скорее…». А Валентина где?

— На складе, — Настя сосредоточилась на швабре, видимо, мысленно плюнув на меня. Ан нет: — Чего ни скажи, все не так. Придурки какие-то, — услышала я за своей спиной.

Валентина — еще одна жертва иллюзии о бесконечности жизни — пребывала в плохом настроении, с нею частенько это случалось.

— Чего нос повесила? А гляди, что я тебе принесла, — я подала ей мимозину.

— Ой, я так люблю этот запах! Спасибо. С чего ты вдруг раздобрилась?

Ну вот, опять вопросы…

В последнее время я привыкла сама их задавать, но не всем подряд, кто со мною рядом находится, и не обо всем на свете.

— Мне в больницу надо съездить, — решила я быть честной и откровенной, но долго этой пытки не выдержала, и опять меня понесло: — Надо у Гоголевой рецепт выписать, что-то не долечила она меня. Опять бессонницы изводят. Поработаешь без меня?

— Как будто я не знаю, что в выходные дни лечащие врачи отдыхают и в больницу не приходят. Врать научись сначала.

— Гоголева сегодня дежурит, — не заедаясь, нарочно спокойно импровизировала я дальше.

— А-а, тогда езжай, конечно, — она, обмахиваясь мимозой, поспешила в торговый зал с явными признаками улучшенного настроения, почти напевая.

***

Идя вдоль живой изгороди, обрамляющей тротуары отделения неврозов, я обратила внимание, что на кустах сирени почки значительно увеличились и даже, казалось, из их глубины пробивается зеленый отсвет. При первом же солнечном дне они взорвутся, превращаясь в листву. Но сирень, изготовившись к старту пробуждения, умела ждать тепла, удобного момента, устоявшейся погоды. И была в этом великая мудрость и великая печаль, ибо трудно и горестно не зависеть от себя и тратиться на ожидание, зная, что век твой короток. Зная! Сирень спасало неведение, дарящее ей покой и безмятежность.

Меня же, наоборот, неведение ввергало в отчаяние, и я спешила избавиться от белых пятен, покрывающих все, связанное с изувером, притаившимся где-то совсем рядом (если предчувствия не обманывают Ясеневу), маскируясь под добропорядочного обывателя. Я не могла и не хотела ждать, пока совпадения милостиво набросают в мою почтовую корзину побольше сведений о нем. Я спешила добыть их сама, вопреки теории о равновесии терпения и его итога.

Жанна Львовна сидела в палате одна. После нашей с Ясеневой выписки из больницы к ней, оказывается, поселили двух молодушек: одну довело до больницы ремесло учителя, а другую — сын-наркоман. Но на выходные они уехали домой, видимо, чтобы попробовать на зуб получаемое лечение.