Читаем Убить Зверстра полностью

Состояние, когда чувства дают о себе знать, тьохкая или ноя внутри, а в голове бродят мысли, пытающиеся оформиться в стройные ряды, остается у меня без названия. Расчувствованием его не назовешь, потому что мешает сознание, вмешивающееся в процесс, и потоком чистого сознания не назовешь, ибо тьохканье изменяет его картину. Одно время я думала, что это и есть типичное творческое состояние, при котором душа и ум сливаются в едином акте творения, но самого акта творения у меня как раз и не происходило. Не думайте, что я не пробовала что-то выдавать на гора, ведь это не обязательно должны быть стихи, как у Ясеневой например, или романы, как у ее Мастера, пропади он с потрохами. Пробовала кулинарить, шить и вязать, даже делать наброски пейзажей, но успехами похвастаться не могла. Между тем оно все чаще и чаще накатывало на меня.

Так было и в ту субботу, когда я вернулась от Снежной. Было еще довольно рано, но возвращаться в магазин и подставлять Валентине натруженное плечо мне не хотелось. Я попыталась сосредоточиться на этом нежелании и понять, почему оно во мне возникло, ведь нельзя сказать, что я не люблю свою работу. Каких-то ощутимых резкльтатов я не получила, но конкретизировала прихоти души: оказывается, я старалась уйти от Валентининых расспросов и сохранить в себе сосредоточенность на событиях и разговорах этого дня, чему ее трепотня могла помешать. Нет, Валентина не была закоренелой болтушкой, но она плохо переносила ситуацию, когда рядом снующему человеку есть что сказать, но не ей. Тогда и начинались расспросы или ее давящее ожидание, подкрепляемое неотступным взглядом, что было невыносимее камешка в ботинке.

Нет, мне нельзя было подставляться и терять в себе то, что я нажила в этот день. Я вздохнула и посмотрела вокруг себя — в городе властвовал март и выпячивал свои противоречия, как человеческая зрелость первые морщины. Только, пожалуй, их никто не замечал, потому что люди спешили по своим делам и совсем не выказывали удивления, которое завладело мной. В самом деле, пронзительную ясность зимнему солнечному дню обычно придают снега, в сотни раз усиливая жалкие подачки того, что доставалось земле от светила. Теперь же они словно поменялись местами: снег потускнел, потемнел, хоть и был укрыт свежим слоем и защищен морозцем от таяния, а солнце, потерпевшее поражение в тщании усилить свой свет, углубить его, разнообразить свои блики и отражения, просто вытянуло день в длину, не мудрствуя и не изобретая.

За стенами домов закат, конечно, виден не был (это вам не «я за городом, где в синеву отошли горизонты»), но он чувствовался в сумеречных тенях от них. И я пожалела, что нельзя мне увидеть горизонт (помните, как сложно найти рифму к этому слову?) и солнце, покрасневшее то ли от натуги утопания в нем, то ли от недовольства, что земля поворачивалась к нему другим боком. Пожалуй, только теперь я по-доброму позавидовала Ясеневой и своей маме, что они обе выросли в селе, на чистом лике земли, не заслоненном терриконами человеческого муравейника. Мне остро захотелось, чтобы поскорее наступило лето, и я тут же решила, что очередной свой отпуск проведу не с дуралеями, ищущими чужой экзотики в горах и ущельях, а в селе, у своей бабки Гали — тихой, светлой и мудрой. Вот уж я с нею наговорюсь обо всем!

Размечтаться не получилось: внутри меня что-то щелкнуло и застучало, словно там проснулся часовой механизм, о чем-то более важном напоминая мне. До отпуска было еще далеко, но совсем не этот факт переключил меня с режима розовых мечтаний на продолжение работы, а ощущение того, что прежде надлежало что-то завершить, с чем-то большим и сложным покончить. Пробившая меня дрожь могла означать и нетерпение, и предощущение готовой пролиться на меня опасности. Или и то и другое вместе. Спрятаться от них можно было только в дне текущем, и я поспешила сосредоточиться на сегодняшних достижениях.

Тихая, боящаяся выставиться наружу радость от того, что Сухарев оказался вне подозрений, более того — порядочным человеком, находящимся под защитой мистического (а как иначе это назовешь?) провидения, находила свое объяснение и в Елене Моисеевне. Кроткая и беззащитная, неагрессивная, покорно переносящая свое горе, она вызывала симпатии и уверенность, что не мог отец ее детей быть недостойным человеком. Не остановила бы она на таком свой выбор. Просто у них так сложилось, что они, не разглядев этого раньше, оказались разными натурами, и это повело каждого по своей тропе жизни.

Как странно и страшно, что естественные, простые, казалось бы, вещи — влюбиться, определиться с чувствами, пожениться — на самом деле вовсе не простые, что за этим должно стоять чувство долга и готовность держать ответ не только перед своим «хочу», но и перед тем, в отношении кого оно проявляется. А еще более — перед будущим, где ждут новые жизни, зависящие от тебя и от твоей половины. Господи, какая надоевшая, пресная чушь! Но какие святые, не терпящие суесловия темы…