Читаем Убийца-юморист полностью

Ранним утром нам с юристом Келлерманом служитель крематория протянул горшочек. Мы в обмен отдали мятенькую бумажку — квитанцию. Это, признаюсь, страшненько и неловко — нести Симонова в горшочке. Конечно, прах, пепел, да и ещё к тому же кто может точно сказать чей. Нас же в «преисподнюю», где сжигают, — ни на полшага… Идем, молчим. Думаем об одном: как же так, вся огромная, разнообразная, набитая событиями, страстями жизнь поэта и писателя уместилась в итоге вот в этом горшочке? Вот и все? Тока?

Наши шаги отчетливы в тишине не проснувшейся толком улицы. И о себе, конечно, печалью о себе тоже, хочешь не хочешь… Раз такой человек — в пепел, то что ж ты…

… Через три месяца умерла его жена. Она знала, что больна, давно знала. Ее просьба — распылить пепел там же, «где Симонов», — была выполнена. Надо ли добавлять, как она любила его?..

Ускользнул… Не захотел сказать о Михайлове и трех из списка больше того, что сказал. Я смотрела вслед машине, увозившей от меня, возможно, самого ценного свидетеля.

Однако я не имела права совсем уж обесценивать информацию, полученную от «похоронщика». Ведь он первый, единственный протянул нить связи между Михайловым, Пестряковым-Боткиным и Семеном Шором. Последние, выходит… были обязаны Михайлову! Он дал им квартиры. А это — серьезное благодеяние.

Когда я подходила к дому, меня вдруг кто-то тронул за плечо. Обернулась. Милиционер в полной форме.

— В чем дело? — интересуюсь.

— Позвольте ваши документы.

— Зачем? Что такое я сделала, чтобы… И вообще сначала, согласно закону, вы должны показать мне свои.

— Пожалуйста, — он вынул из кармашка «корочки», развернул. Я схватила фамилию и имя «Петров Юрий Петрович».

— Итак? В чем дело? — подняла я голос, вынимая из сумки свои корреспондентские «корочки».

— Вы похожи на одну девушку… мошенница… орудует в вашем районе… У нас есть фоторобот. Если хотите — гляньте.

Действительно, в руках у него оказался портрет, сделанный машиной. На меня эта предполагаемая мошенница была похожа, как огурец на капусту.

— Извините, — милиционер смутился и, козырнув, отступил от меня шага на три. — Проколы и у вас бывают.

— Да, конечно, — согласилась я и пошла к подъезду.

И лишь в лифте сомнение царапнуло душу: «Чего это он пристал ко мне? Может, маньяк какой? Может, переодетый бандит? Может, это первый звоночек от тех, кто не хочет, чтобы я распутывала клубок?»

Попробовала вспомнить лицо милиционера и не смогла. Уж больно какое-то оно у него обыкновенное, самого среднего разряда, никаких особых примет. Если… если не считать щербинки над левой бровью.

Решила позвонить в отделение. Дежурный ответил сразу:

— Юрий Петрович Петров у нас не числится. Мы разыскиваем мошенницу. Может, кого ещё подключил горотдел?

— А так бывает?

— Бывает, — был ответ.

И я успокоилась. Тем более, что передо мной лежал длинный конверт с письмом из Швейцарии. Я прочла его медленно, как, возможно, страждущий читает рецепт для лечения ангины: «Полоскать горло следует соком клюквы с медом, а ноги пропарить в горячей кипяченой воде с горчицей…» Я бежала взглядом по хорошим словам и по очень-очень хорошим которые нужны, необходимы каждой женщине, но увы, достаются не всем… «Милая, любимая, самая-самая… Красиво жить, конечно, не запретишь. Живу я именно так красиво. Работаю с удовольствием, отношение ко мне отличное. А если добавить сюда швейцарскую сказочную природу-погоду, то нет никаких причин для жалоб. Я же сам знаю, сколько врачей хотели бы оказаться на моем месте. Но, родная, без тебя меркнет свет… Но, любимая, я считаю дни, а скоро буду считать часы, минуты до того мгновения, когда увижу тебя, как ты спускаешься по трапу самолета и уже издали улыбаешься мне одними глазами. Позволяю тебе вопить, царапаться, топать ногами и всякими иными способами открещиваться от меня, но факт есть факт — ты вся моя, потому что и я весь твой и наоборот. Каюсь, пробовал весь, с ушами, углубиться в дело, а тебя посадить под розовый куст где-то с краю. Чтоб не мешала. И рассыпать вокруг шоколадки-мармеладки. Чтоб жевала. Ничего не вышло. Я иногда даже на острие скальпеля вижу твою ехидно-веселую улыбку. В операционной, под включенной лампой…»