Читаем Убийца-юморист полностью

Да-с, хороним писателей до сих пор именно так — согласно «чину», и наш «асессор» никогда не получит более того, что ему положено по той ведомости, что была утверждена ещё во времена правления царя Гороха. К примеру, Федину возвели стелу семи метров высоты. А так как он к тому же был первым секретарем Союза писателей СССР, то, выдав своей волей на увековечение его праха 2000 рублей, Союз тут же отослал депешу в Совмин СССР с просьбой позволить изрядно увеличить эту сумму. На могилу к Паустовскому, помню, тянули валун из Сибири за 20000 рублей… Культ помпезной монументальности, изыска во что бы то ни стало — с этим мы долго жили, с этим и умирали… Впрочем, так ли уж все изменилось за последние пять лет? Наши привычки, вкусы, привязанности, воспитанные десятилетиями процветания бюрократически-субординационой системы?.. Стало ещё хуже, ещё несимпатичнее. Писатели при чинах опять и при привилегиях, а те, что попроще, без нахрапа, — живут кое-как, умирают безвестно, и хороним мы их по самому низшему разряду. Что горько особенно — часто даже близкие друзья не приходят на похороны. Настроения нет, денег нет, будущего нет… Шли в светлое дембудущее, попали в черную дыру кризиса и очередных нехваток. Писатели пишут серьезные книги, а их не печатают. Поэты сочиняют стихи, а книгоиздателям она не нужны. Сегодня народ требует наркотиков в виде детективов. Осуждать его за это? При таком раздрае? Но не все писатели способны писать детективы… Мне искренне жаль их всех, кто не умеет вживаться в создавшуюся обстановку. Они это чувствуют и часто идут ко мне, чтоб «исповедаться» или чтоб выслушать свежий анекдот. Эта публика нервная, для других странная, но я привык. Однажды меня разбудил ночной звонок. Это крепко подвыпивший зять одного писателя решил обратиться именно ко мне со следующим текстом: «Миша, мы все тебе… вся семья… признательны… ты хоронил нашего… моего… тестя… А сейчас, Миша, на улице Горького моя любимая собака. Кто её найдет — получит большое вознаграждение. Миша, постарайся найти!» Я мог бы его обругать и бросит трубку, но знал, насколько нескладно сложилась его жизнь, как он давно и безуспешно воюет со своим одиночеством. Я выслушал все его жалобы, посочувствовал, посоветовал, как найти собачку и как жить дальше… Несерьезно? Однако случается — от одного доброго, заинтересованного слова человек тает и отбрасывает заготовленную капроновую петлю.

Ах что я все о грустном, — остановил он сам себя, когда мы по липучему искусственному ковру-лужайке шли к красному пластмассовому домику. — Я вас сейчас немножко повеселю. Значит, так: идет похоронная процессия, — он уселся прочно, расслабился, даже узел черного галстука приспустил, — кофе? Булочки? Бутерброд? — спросил меня, когда перед нами вырос усатенький официант. — Значит, о чем мы? Ах, анекдот. Значит, идет похоронная процессия. Все как положено — венки, цветы, грустная музыка. И вдруг приятель покойника видит, что тот шевелится. Походит к гробу: «Петр! Да ведь ты жив!» «Степан, но кого это волнует!» — слышит в ответ.

Мы посмеялись.

— Хотите ещё один? Значит, гражданин поднял скандал в общественном месте: «Что происходит! Мы же падаем в пропасть! Прилавки пустые! Денег у людей нет! Пора делать новую революцию!» Его арестовали, привели к следователю. «Ваше счастье, — сказал следователь, — что сейчас не тридцать седьмой год, а то бы я вас просто шлепнул за…» «А-а, — обрадовался арестованный. — Так у вас уже и патронов нет! А вы говорите!»

Кофе с булочкой на свежем воздухе, когда солнце то и дело попадает тебе прямо в глаза, потому что ветерок играет листвой клена у тебя над самой головой… Много ли, если разобраться, нужно человеку для счастья? Ежели, конечно, он не метит в короли, президенты, банкиры и тому подобное…

— Михаил Маркович, — наконец приступаю я к самому главному, — почему, на ваш взгляд, так много умерло писателей и поэтов именно в последнее время? Какие тут самые главные причины?

— Одиночество, — сказал он уверенно. — Если тебя не издают, если у тебя нет читателей, значит ты одинок, неприкаян, никому не нужен. Думаю, так. Стрессы, депрессии!

— Но вот ведь Михайлов…

— Годы, дорогая, годы! Ему же восемьдесят два была! До этого срока в России уже как бы неприлично доживать, пахнет блатом, привилегией. Мы же не Америка! Даже не Нидерланды! Наш срок для мужчин — пятьдесят девять! И хватит! Убирайся!

— А от чего умер Михайлов?

— Инфаркт. Обычная история.

— Может, жена молодая в чем-то…