Читаем Убийца-юморист полностью

Сорокалетняя вдова восьмидесятидвухлетнего старца показалась издалека. Телекамера повела её в замедленном ритме, фиксируя гармоничное единство её черного длинного платья и опущенных долу глаз, неподвижный полет её шляпки с полями-крыльями и мерное покачивание головок алых гвоздик в её руках, затянутых в черные перчатки. На этом фоне красивый женский голос читал стихи, принадлежащие перу Ирины Аксельрод. О любви, о совершенно ином цвете неба и моря, когда в груди вспыхивает это дивное чувство… Адажио Альбиони, обволакивающее душу шелком-бархатом, невольно заставляло забыть обо всем, в том числе о самой жизни со всеми её хорошестями и сложностями.

Вдовица, между тем, очень плавно, очень грациозно наклонилась над могилой и возложила цветы… Далее её, видимо, попросили рассказать о своих чувствах к покойному мужу, и потому она, то глядя на крест, то на свои особо алые на черном, гвоздики, то на небо в крупных просветах кленовых крон, объясняла трудновато, на обывательский взгляд, объяснимое, а именно почему их, будущих супругов, столь неодолимо потянуло друг к другу, что даже разница в сорок лет не стала тому помехой.

— Это был удивительный человек… Он был во всем талантливый человек… Он был очень, очень интересный человек… С ним никогда не было скучно… Смею считать, что он также был красивый человек. И я очень благодарна жизни за то, что она подарила мне встречу с таким удивительным человеком, который ни дня не провел впустую… Он работал даже когда болел… Писал и писал… Его жизненная энергия, его оптимизм были просто поразительны. Даже в самый последний год он не только писал, но с удовольствием принимал у себя молодых поэтов и прозаиков, общался с ними… И я убеждена — оставил и в их душах свой неугасимый след…

В предпоследнем кадре долго-долго смотрели прямо на меня её огромные, прекрасно-сумрачные глаза восточного образца, пока она не прикрыла их медленным, падающим движением век, опушенных густыми и густо накрашенными ресницами, из-под которых вдруг выкатились две слезы…

Я, я, особа достаточно скептическая, была покорена. Я поверила всему, о чем рассказала вдовствующая женщина. Но вдруг мне пришла в голову мыслишка: «Что если она вышла замуж за Михайлова вопреки? Что если у неё был человек, любивший её, а она презрела его и помчалась под венец со знаменитым старцем? Что если он и мстит ей теперь, в том числе с помощью дурацких листков бумаги? Что если именно он, её бывший и оскорбленный в своих лучших чувствах поклонник, и прилеплял — не отдерешь — эти листки к деревянному кресту на могиле Михайлова? Она же вон какая эффектная… Вряд ли жила скучно до Владимира Сергеевича и довольствовалась лишь чтением «Жития протопопа Аввакума» в уголке, вдали от всякой мирской суеты.

Я знала, конечно, что непременно встречусь с Ириной, и предполагала, что эта встреча многое мне даст для моих поисков правды о смерти-гибели трех писателей. И заранее представляла, как надо бы объяснять вдовице, почему ей не следует тянуть с этим разговором, а именно: «Вас, вероятно, не удивит, что я поклонница таланта Владимира Сергеевича Михайлова? Вот почему мне хочется сделать о нем, о его творчестве, материал для газеты. Без ваших, Ирина Георгиевна, воспоминаний и комментариев мне будет трудно обойтись. И я очень прошу вас о встрече…»

Однако жизнь та еже ехидна! Она способна в считанные минуты сломать намеченные человеком планы и упования и подкинуть совсем иной сюжет с невероятной закруткой…

В течение пяти минут, ещё не дожевав первый бутерброд с сыром, я узнала по телефону от Веруни, что:

— Твоего Анатолия Козырева нашли мертвым в аэропорту Шереметьево-два! Даем малюсенькую информушечку. Он не шел по разряду «известных». Надеюсь, это мое сообщение кстати? Органы пока никаких данных не дают. Диагноз: «Сердечно-сосудистая недостаточность». Ну, это обычное дело… Может, мальчик переволновался… Может, кто-то с ним посчитался. Но красиво, без следов… Жаль, конечно! Колоритный был мужичок! С такими всегда напряженка! Ты-то как? Смотри, не сорвись с обрыва! Пожалей свою молодую жизнь! Это я тебе серьезно говорю, Танька! Чую — по крайчику идешь! Рискуешь! Меня пожалей заодно. Я без тебя затоскую! А что будет с Алексеем, подумала?

Я ещё приходила в себя, ещё пробовала примириться с тем, что сообщила мне вездесущая Веруня, как опять телефон и опять — очевидное-невероятное густой, медвяный голос самой Ирины Аксельрод с исключительно дружелюбными нотками: