Читаем Убийца-юморист полностью

Конечно, можно сейчас же и засечь сие действие, и дать ход своим подозрениям: «А случайно ли он, этот типчик, повернулся спиной? А не испугался ли телекамеры? А если испугался, значит, на то были у него свои потайные причины?»

Но я решила не придавать значения тому, что некий молодой человек, который стоял в профиль, вдруг резко отвернулся и оставил на обозрение свой затылок, стриженный коротко, и свою широкую черную спину. Почему-то в тот момент мне больше всего не хотелось, чтобы Люба и Козырев были рядом, вместе, у всех на виду. И у меня отлегло от сердца, когда я увидела, что Люба с этими «серенькими», что у Любы улыбчивое лицо и красивое темно-розовое платье с глубоким вырезом, открывающее её покатые плечи, как на известном портрете Натальи Гончаровой. И очень ей к лицу длинные серьги и жемчужные бусы в два ряда. Скорее всего, поддельные, но смотрятся…

— Ты сегодня что, голодать решила? — спросила мать за моей спиной. Ни суп не тронула, ни кашу…

— Разве? Ах, да… Не беспокойся, досмотрю и поем…

— Не обмани. Я ушла на дежурство.

— Смотри за ними получше, за своими богатенькими Буратино, посоветовала я. — Чтоб никто их не тронул! Чтоб в целости-сохранности продолжали пастись на зеленых «баксовых» лужаечках!

— Глупая, — отозвалась мать. — Смирись! Что ест, то есть… Консьержка — звучит не хуже, чем училка.

Мы бы с ней, возможно, до чего-нибудь и доспорились, но зазвонил телефон. Я взяла трубку.

— Татьяна! Ничего-ничегошеньки! Журнальчики разве.

— Веруня! Ты, что ли? О ком это?

— Как о ком? О нем! О твоем любимом раскрасавце Анатолии Козыреве! Ты что, не проснулась ещё или что? Ради чего тогда я бегмя бегала, если тебя этот фрукт больше не волнует? Ну ты, девушка, даешь…

— Боже мой! Я и впрямь словно в сонной одури, если забыла о самом-самом! Прости, Веруня! Говори! Рассказывай! Библиофил? Библиоман? Ты сама не представляешь, как дороги твои сведения!

— Сыпанешь горстку бриллиантов?

— Само собой! Ну!

— Не читает! — торжественно объявила моя самоотверженная в дружбе Веруня. — Почти не читает. Дома всего три полки с книгами. Старье. Классика. Я подослала к нему фотокора нашего. Снял роскошно, в белом костюме, на фоне этих самых книг. Красив, элегантен. Думаю, если будет случай поместить его на нашей обложке — Никита Михалков-Паратов тотчас вымрет от зависти. Но вот что почитывает регулярно, как признался фотокору, так это «Игрока» Достоевского. Пытается что-то постичь… Подчеркивает карандашом целые страницы. Фотокор схватил с листа, потом уточнила вот это: «… Голос её звучал как напряженная струна:

— Слушайте и запомните: возьмите эти семьсот флоринов и ступайте играть, выиграйте мне на рулетке сколько можете больше; мне деньги во что бы то ни стало теперь нужны…» Вторая книга, которую читает и перечитывает, как ни странно, изыскания профессора Бурсова «Личность Достоевского». Фотокор обнаружил и на ней следы зеленого фломастера, особенно в тех местах, где речь о деньгах, об игре. Я не поленилась, сходила в библиотеку, взяла этого Бурсова и вот какие выписки сделала для тебя. Первая: «Для Достоевского проблема денег — одна из граней проблемы свободы, как в бытовом, так и в бытийном плане. При помощи денег он рассчитывал добиться независимости от угнетающих обстоятельств, погоня за деньгами загоняла его в ещё большую несвободу… Деньги принуждали Достоевского браться за перо. Но чтобы писать — требовалось вдохновение. И чем в большую зависимость попадал он от денег, тем настоятельнее требовал от себя вдохновения. Деньги давили на него, вдохновение поднимало, и поднятый вдохновением на вершину дарования — он сводил счеты с деньгами, преображался в грозного судию века торгашества и предпринимательства». Не уснула? Еще одна, последняя цитатка. В письме к своей жене он, Достоевский, криком кричит: «Аня, милая, друг мой, жена моя, прости меня, не называй меня подлецом! Я сделал преступление, я все проиграл, что ты мне прислала, все, все, до последнего крейцера, вчера же получил и вчера проиграл. Аня, как я буду теперь глядеть на тебя, что скажешь ты про меня теперь! Одно и только одно ужасает меня: что ты скажешь, что подумаешь обо мне?.. О, друг мой, не вини меня окончательно…» Остальные подробности — если придешь ко мне, если тебя издалека манит запах кофе. Мой «спонсор» не жадничает, притащил мешок кило на три…

Она это все ещё проговаривала, а я уже искала босой ногой босоножку на низком каблуке, чтоб нестись было сподручнее…

Веруня открыла мне дверь, едва я нажала на звонок. Я укорила ее:

— В глазок не глядя? В наше-то время?

— Так ведь только ты жмешь на кнопочку не переставая! Сирена скорой помощи! Бегу, оглушенная, лишь бы вернуть тишину!

— Ой, как вкусно пахнет!

— Бразильский! Высший сорт! На кухне или в гостиной? Под рондо-каприччиозо маэстро Паганини или под «Все бабы стервы» мадам… как ее… ну с попсового рынка?

— В кухне, где, уверена, стол «качается хрустальный» и кресла обшиты чернобуркой, ибо так нравится твоему «спонсору»…