Читаем Убийца-юморист полностью

А что, собственно, «то»? Человек всегда говорит тебе, приставучей журналистке, ровно столько, сколько хочет сказать. Разве что в подпитии брякнет лишнее… Но Люба — девушка молодец, с хорошей реакцией и умная. Из неё так просто никакие откровения не льются. Она, даже на первый взгляд, эдакий загадочный секретерчик со множеством ящичков, в том числе и потайных, и к каждому ящичку — свой ключик.

Успокаивать-то я себя успокаивала, а толку от этого было мало. Марш-броском — на улицу после короткого переговора с Венькой Овсеенко, дружком университетским, а ныне режиссером-документалистом на телевидении. Мировой это зигзаг судьбы, когда то тут, то там, в наинужнейших местах обнаруживаешь своих девочек и мальчиков, готовых, во имя ностальгии по прошлому, помочь тебе по мере сил.

Вот и Венечка, пухлявый такой усатый-полосатый парубок, любитель пива, оказался в нужный час на очень нужном месте — он, он сидел в аппаратной и монтировал документальную ленту со злополучной и незнамо до чего великосветской тусовки в гостинице «Орбита», посвященной на этот раз даже не свиным отбивным а ля Петр Первый, даже не количеству мужских одеколонов, коими пользуется Костя Райкин, а бери выше — рекламе нового отечественного ансамбля девиц под абсолютно убойным названием «Бархатные глазки».

Венечка встретил меня в вестибюле, где можно при желании, поотиравшись часок-другой, подышать одним воздухом с массой заплесневелых от возраста и претензий и не очень «известных, прославленных», «пользующихся исключительным интересом публики»… И мне кое-чего отвалилось. В кудрях и блестках аккурат по фасаду того самого деликатного места на штанах в обтяжку, которое часто в обиходе называется фу как некрасиво, возникла на верхней ступени мраморной лестницы звезда эстрады, — в просторечии Ленчик, и сейчас же, с бешеной скоростью, сбежал вниз, обдав меня запахом крепкого одеколона и такого же крепкого пота. Видно, оттрубил свое на совесть в одном из здешних павильонов-студий. Через стеклянную стену отчетливо было видно, как он, весь в белом, сел за руль алой иномарки, длинной, как пароход.

Венечка дружески обнял меня и, щекоча мою щеку усами-бородой, повел к себе в аппаратную. И там, на мониторе, то есть, попросту, на экране телевизора местного значения принялся показывать мне пленку, снятую на той самой тусовке, предупредив, однако:

— Танечка, ничего особого. Обжираются-опиваются на халяву всякие особи как принадлежащие к разным полам, так и ни к одному из них. В изумрудах-бриллиантах, в костюмах от Диора-Шанели, а никакого окороту жрут, словно век ни свободы, ни еды не видали.

Я вспомнила, что надо бы хотя бы приличия ради спросить, как ты, Венечка, сам-то живешь, прочны ли досочки под твоими ногами на этой неверной посудине под названием «Телевидение». И спросила. И он ответил, с ухмылкой прожженного пройдохи, которым он никогда не был, но хотел быть:

— «Люди жили в тыкве и питались ею». Это про меня. Ничего кроме.

… А ведь сказочное, чудесное это дело — вернуть уже из небытия событие и людей, в нем участвовавших! Вруби монитор и… Все-таки, человечество быстро привыкает к проявлениям своей гениальности! Слишком быстро разучивается удивляться даже самому себе…

Эта тривиальная мыслишка наложилась на медленное, торжественное продвижение по широкой просторной лестнице одетых по-бальному мужчин и женщин, которые, ясное дело, исключительно удачно вписались в наши криминально-рыночные отношения и теперь плывут высоко-далеко над миром мелких, будничных забот-хлопот всяких там убогих, рядовых, невезучих людишек.

Голубой водопад ковра, падающий откуда-то сверху по белому мрамору лестницы, уже сам по себе особо выделял и облагораживал каждого, кто удостоился права ступить не него… Я не в силах была пренебречь нарядами женщин, уж больно хороши, изысканны они были. Прежде, помнится, нам, школьницам, казалось, что только у красавицы Элен из «Войны и мира» были такие красивые белые плечи и стройность стана, и прочее. Но тут, опершись как бы расслабленно, как бы суперженственно на руки мужчин в черном, десятки прелестных Элен восходили на вершину почета и славы. Я не успевала записывать в блокнот имена и фамилии гостей грядущего праздника, хотя и старалась. Не успевала и злоехидничать по поводу того, что среди истинно талантливых мастеров своего дела здесь пузырилось столько «пены» неизвестного происхождения, как неведомы были и пути, коими прибежал к ним, запыхавшись, их сказочный капитал…

— Вот что, — вдруг сказал Венечка. — Чего это мы с тобой такие недогадливые? Пошли в киоск, купим кассету, и я тебе все это перепишу для домашнего пользования.

— Венечка! Да ты разумник какой!

— Спрашиваешь!

Он приостановился вдруг и изрек:

— Ты готова быть честна передо мной? Готова открыть, ради чего я суечусь до седьмого пота?

— Готова, Венечка. Я хочу посмотреть, какая она, Любовь, ну девушка, что выпала с восьмого этажа на этой тусовке…

— Писать чего-то будешь?

— Если разберусь…