Читаем Убийца-юморист полностью

— Да так… Да чего ты там стоишь-то? — словно упрекнул меня. — Давай, проходи ко мне, давай я тебя посажу и все растолкую.

Мы сели с ним на веранде, около круглого стола, закрытого клетчатой клеенкой. Он поставил передо мной стакан с чаем. И сам налил себе в такой же стакан из электрического чайника.

— Пей давай! — приказал по-доброму. — Сушку ешь. Мне сын всегда сушки привозит. Люблю. Размочу сейчас в кипяточке…

Он опустил сушку в чай, выждал и только потом, держа голову внаклон, принялся осторожно, памятуя о драгоценности в виде зубов, откусывать лакомый кусочек.

Всем хорош оказался этот дед. Но он совсем не помнил, что было в тот день и вечер, когда его сосед-писатель пил с кем-то коньяк-отраву, потому что сын увозил его в город к врачу.

— Чего-то у меня нога разболелась, не ступить… вот он меня и повез. А утром уж никаких событий. Привез меня назад сюда, а мне Матвеевна и говорит, что Дмитрий Степанович перепил и помер…

— Какая Матвеевна? — насторожилась я.

— А такая, что с другого бока живет у Пестряковых. Я справа, а она слева. Она в тот вечер дома была, телевизор смотрела, эту самую «Санта-Барбару»…

Я живенько поблагодарила ненужного мне более старичка за гостеприимство и скоренько туда, к Матвеевне. Однако и тут меня ждало разочарование. Полковничья вдова встретила меня с радостью. Потому что ей страсть как не терпелось пожаловаться, как же её обмишулили приезжие с Украины, двое мужиков, представившиеся специалистами по кладке печей, а оказавшиеся вовсе безрукими.

— У них руки не с того места растут! — бодро причитала вдова. — Они аванс-то у меня успели выманить и скрылись! А печь сложили в один кирпич да кое-как да все и развалилось! Я с Молдавии мужика взяла. Тоже по дешевке взялся печь класть. И тоже руки у него из задницы растут! И тоже с авансом скрылся. Да что же это мне так не везет-то?

Я её еле-еле вырулила на нужную мне дорогу. Солидная дама в пестром блескучем халате немедленно вышла из себя, едва услыхала слово «Пестряков»:

— Распустил и распустился! — заявила и даже, для вескости собственного суждения, притопнула тапочкой. — Распустил свою внучку Любочку! Все ей позволял! Она сколько раз с компаниями сюда являлась! Однажды, года три назад, смотрю, а ясным днем замок на даче сбивают какие-то парни. Я схватила ружье, окно распахнула в мезонине да как врежу им промеж ушей! Разбежались. Я сразу сказала Дмитрию Степановичу, что это люди не случайные, а те, кто «гудели» тут с Любой, музыку включали на всю мощь, чтоб все мы оглохли… Ведь нынешняя молодежь…

Далее следовало действовать самым решительным способом, резать по живому, так сказать.

— Я вам сейчас покажу одну фотографию, — перебила я даму, только-только взявшую разговорный разбег, — а вы скажите мне, знаком ли вам этот человек…

И я вынула из сумки снимок рокового брюнета, «в миру Люсьена Дюпре»… И полковничья вдова взвилась как фейерверке, вся превратившись в бурную радость:

— Да как же нет! Да это же наш Толик! Моего двоюродного брата сынок! Он одно время совсем нас, нашу линию, не признавал! К нам ни ногой! В большие же люди вышел! Со сцены в зале Чайковского поет! Но осознал, что не годится перед родней хвастать… Мало ли, что отец у тебя в университете профессор, а и мы не лыком шиты, не всякий солдатик в полковники выбивается… Гляжу — стоит! Как самый простой! Вон там, за калиткой! В джинсах и кремовой рубахе — красавец! «Я, — говорит, — тетя, к тебе… надо, тетя, родниться…» А я что? А я ничего. Я ему борща тарелку, котлету с макаронами…

Только редкозубый заборишко отделял усадьбу Пестряковых от усадьбы полковничьей вдовы, только этот заборишко…

— Небось, все девчонки, что вокруг, сразу повлюблялись в такого кабальеро? — плеснула я маслица в огонь.

— А как же! — сейчас ж и загордилась она и руки в боки и прошлась павой туда-сюда. — И красавец, и любезный, и голосом как запоет… А у тебя откуда его фотография? — вдруг посуровела и насторожилась.

Я смутилась как бы ужасно-преужасно и еле слышно молвила…

— Очень он мне нравится…

— Не целься! — потребовала. — Если не хочешь себе нажить беды. Хоть он мне и родня, но я по-честному говорю — с ним связываться не надо, а лучше бежать прочь от беды.

— Но как же… если люблю…

— Дурочка! Послушай меня, брось эту мысль, брось немедленно. Он же только со стороны хорош. А в жизни — одно идиотство. Если уж совсем начистоту, его первая жена от любви-измены в петлю полезла. Не успели вынуть. Третья, тоже молоденькая совсем, вены себе в ванне резала. Эту спасли. А взять пестряковскую Любочку… Ведь она тоже как увидала его, так и влипла, как банный лист в стекло…

Не знаю, почему я не бросилась и не расцеловала громкоголосую даму в пшеничного замеса щеки! Но так хотелось!

— И что с Любочкой? — пролепетала еле слышно, раскрывая перед наставницей широкие просторы для назиданий.

— А то! — торжествовала она филигранную правоту своих взглядов и убеждений. — Он с ней погулял с недельки две, походил по здешним полям-лесам и испарился!

— Но, может, в Москве они видятся?