Читаем Убийца-юморист полностью

— Очень, очень, — легко согласилась она со мной и назидательно добавила: — В то время, когда сейчас многие пьют, потому что бездельничают, а бездельничают потому, что пьют, — мои ребята все время в деле, в заботах. Не стану скрывать, они обеспеченные люди. Отсюда — зависть. Ах, уж такая наша страна Россия. У нас не способны радоваться что своя корова жива-здорова, а только тому радуются, что у соседа сдохла, ибо…

Я поняла — сидеть мне тут, с этой дамой, до первых петухов и, следовательно, надо рубить по живому.

— Клавдия Ивановна, — начала я коварную фразу, — а ведь вот когда хоронили Владимира Сергеевича, кто-то хохотнул или хихикнул, а кто-то сказал, что это вы…

Она села, потом встала, опять села и только затем всплеснула руками и грозно переспросила, сводя к переносью черные брови:

— Как это? Как это? Будто бы именно я, женщина с высшим образованием, повела себя таким диким образом?!

Я кивнула:

— Представьте себе…

— Какое безобразие! Какая подлость! — закричала старая дама, хлопая об стол тарелку с пирожками, отчего пирожки посыпались на белую скатерть. Чтобы я! Я! Унизилась до такого поступка! — она воздела руки кверху, и шелковые пышные рукава её лиловой кофты опали до костлявых локотков. Чтобы я…на похоронах… да ещё при всех…

Понимала ли я, что творю жестокость? Понимала. Но мне нужно было, для дела нужно было чуть-чуть сдвинуть бывшую жену В. С. Михайлова с позиции уверенной в себе и дидактичной дамы с преподавательским прошлым. Мне надо было, чтобы она побыла хоть какое-то время просто старой женщиной…

— Я знаю, знаю, кто это про меня сказал! — заявила она со злорадным торжеством. — Это Софка, рыжая Софка, его прихихешка, на которую он сменил меня и моих детей! Только она могла лить на меня прилюдно подобную грязь! Это ничтожество! Это, по сути, проститутка! Это гадина с куриными мозгами! Абсолютно без образования! Абсолютно невоспитанная! И он, дворянин, польстился! И она отплатила ему! Отплатила! Изменяла налево и направо! Так ему и надо! Вы, девушка, думаете, что я очень злая? — Она смотрела на меня с горделивым вызовом. — Это потому вы можете так думать, что не знаете, что такое измена! Вас Бог миловал! Я ведь, признаюсь, когда Владимир ушел от меня, такой весь родной, привычный, чуть с ума не сошла! Я же ему во всем помогала! Я же его рукописи перепечатывала сама в первые годы…

И тут вот я влезла с вопросом, от которого в моем деле многое зависело, тогда влезла, когда она вся в возбуждении и вряд ли способна следить за собой. Вот что я спросила:

— А что, Владимир Сергеевич все свои вещи от руки писал?

— Первые самые — от руки. Потом на машинке… Я уже с машинки перепечатывала, — сказала второпях Клавдия Ивановна и тут-то споткнулась, и тут капельку помедлила, но все-таки собралась с духом и расставила все по местам, как хотела:

— Он и от руки писал… и на машинке печатал… Как ему хотелось, так и поступал. Но, — она быстро прошла к двери и, вроде, собралась уйти, но остановилась и переметнулась к другой теме, ломая пальцы в кольцах:

— Я об измене! Мы же об измене! Я вам со всей откровенностью! Это было так тяжело для сердца! Я уже не молоденькая, принялась бежать, бежать… Лишь бы бежать! По улицам, переулкам… Сердце в груди билось невыносимо! Меня же он предал! Растоптал! Как я себя чувствовала в те минуты? Положим, вроде старых тапочек, которые сносились и их пора выбросить на помойку… Не приведи Бог кому-то ещё испытать такое! Хотя «это» происходит на земном шаре, вероятно, каждую минуту, если не чаще… Он ушел, а я осталась. Оплеванная с головы до ног. Как стояла посреди комнаты столб столбом, — так и продолжала стоять. Только рука мелко-мелко дрожала, когда попыталась дотронуться до губ… Да ведь и губы дрожали тоже… Вся дрожала, вся, словно очутилась на юру, на семи ветрах… Не было мне места в этом мире, нет! Девушки, женщины и дамы, те, кого ещё ни разу не бросали, знайте наперед: тотчас потеряете необходимость умываться, чистить зубы, причесываться, есть, пить, идти на работу, потом с работы… И некоторые, как известно, в таком вот смутно, полубредовом состоянии бодро вскакивают на подоконник и прыгают вниз… Понять можно: жестоко уязвленная женская гордость требует реванша — он ведь, её погубитель, теперь все равно как бы услышал последнее, ответное, беспощадное слово, которое, — вот тебе! Вот! осталось за ней. Она словно бы разом убила и свою мучительную боль оскорбленной, униженной души и его право уйти от нее, не оглядываясь. Может быть, и я что-то сотворила бы такое-эдакое, но — дети, дети… Сердцу и сейчас больно! Так больно!

Наверное, мне следовало сострадать этой внезапно и словно напропалую разоткровенничавшейся женщине. Но… мешал сам перебор этих самых слов и вся эта оголтелая страдательность, связанная с очень-очень далекими днями…